Воспоминания адъютанта Паулюса - Вильгельм Адам

— Теперь численность уже не столь велика, хотя в армию и вошли также попавшие в окружение три дивизии 4-й танковой армии и две румынские дивизии. Согласно вчерашним донесениям, в котле теперь состоит на довольствии только 270 тысяч человек. Но и для такого количества далеко не достаточно перебрасываемого по воздуху продовольствия. Армия получает лишь небольшую долю своей минимальной потребности. Прямо сказать, это большое свинство, и виноват в этом в первую очередь Геринг. Он, видимо, как всегда, прихвастнул, заверил Гитлера, что военно-воздушные силы полностью обеспечат снабжение армии материальными средствами. По нашим расчетам, для нормального снабжения армии нужно ежедневно по меньшей мере 700 тонн грузов. Для того чтобы в какой-то мере сохранялась боеспособность армии, надо перебрасывать не менее 500 тонн. Следовательно, ежедневно должны были бы летать не меньше 250 «юнкерсов-52» с грузоподъемностью в 2 тонны каждый. Ни разу не удавалось этого осуществить. В результате образовался все более нарастающий дефицит в продовольствии, боеприпасах, горючем.[55] Добавьте к этому, что из окруженных дивизий восемь лишились своих складов и тыловых частей. Для их снабжения у нас, конечно, тоже не хватает транспортных средств, между тем именно эти дивизии, у которых вряд ли имеется зимнее обмундирование, должны были занять новые южный и западный участки обороны, где не было ни окопов, ни убежищ. Армию ждет тяжелейшая катастрофа, масса людей погибнет от голода, замерзнет, если наземная связь с котлом не будет восстановлена в кратчайший срок.

— Скажите, Баадер, почему армия сразу, в первые же дни, не прорвала еще слабое кольцо окружения и не пробилась на юго-запад? Конечно, это не обошлось бы без жертв, но главные силы были бы спасены.

— Я знаю только одно. Командующий армией неоднократно просил разрешения на прорыв из окружения, но Гитлер каждый раз отклонял эти предложения. Паулюс вам, вероятно, об этом расскажет подробнее.

— Значит, вы считаете невозможным, чтобы армия длительное время снабжалась воздушным путем?

— Я снова повторяю, что такая мысль может возникнуть только в голове фантазера. Такого же мнения и мои сотрудники, а все они имеют богатый опыт в этой области, — ответил мне полковник.

— Могу я сообщить ваше мнение генералу Паулюсу?

— Разумеется.

Было уже за полночь, а я все еще метался по комнате, отведенной мне для ночлега.

При всем моем чувстве долга, которое я и тогда еще не потерял, мне было не по себе, когда я думал о том, что не пройдет и суток, как я попаду в это чертово пекло. Притом и вне котла наше положение было немногим лучше. Перед нашим расчлененным фронтом западнее Дона стояли сильные, хорошо вооруженные и снаряженные советские армии, готовые к дальнейшим боям. В течение ряда дней они атаковали наши боевые группы и 3-ю румынскую армию. Я не мог также считать, что для советского командования осталось незамеченным развертывание под Котельниковом нашей новой армии под командованием генерал-полковника Гота. Советское командование, наверное, сосредоточило крупные силы в степях между Доном и Волгой. А наш фронт на нижнем Чире? Как долго он еще продержится? 11 — я танковая дивизия и 336-я пехотная дивизия были сильно измотаны и используют все силы для того, чтобы отбить атаки противника. От них нельзя ждать поддержки армии Гота.[56]

Но какая польза от всех этих размышлений? Ведь на другое утро должны были наконец выступить танки Гота. А вслед за ними должны последовать эшелоны с материальными средствами для 6-й армии.

Прежде чем лечь спать, я позвонил на аэродром в Морозовск. Комендант был у аппарата.

— Ну как, уже решено, в котором часу я завтра вылетаю? — спросил я.

— Первые три машины стартуют в 4 часа. На них летят двое из затребованных командиров полков. Вы отправитесь на одной из трех следующих машин, которые вылетят около 8 часов. Но обстановка может вынудить срочно изменить время вылета. Поэтому было бы целесообразно, чтобы вы прибыли к 7 часам.

Я обещал быть точным.

Я лечу в котел

На другой день, 12 декабря, был сильный мороз. Еще не рассеялись утренние сумерки, когда я в 7 часов прибыл на аэродром. С беспокойством ждал комендант возвращения машин, отправившихся в рейс в 4 часа утра. Наконец, когда уже рассвело, приземлилась одна из машин. Куда девались две другие?

Пилот сообщил, что вскоре после того как котел остался позади, все три самолета попали под сильный огонь зениток. Вероятно, два не возвратившихся Ю-52 были сбиты.

Плохое предзнаменование для меня и третьего полкового командира, который должен был лететь вместе со мной. Распростившись с комендантом, мы поспешили к трем «хейнкель-111», готовым к старту. Через мешки и ящики с продовольствием я пробрался на место позади пилота, рядом с радистом. Сразу после старта машины резко набрали высоту. Вскоре высотомер показал 4000 метров. Только тогда мы полетели на восток.

Мы пересекли Дон значительно южнее Нижне-Чирской. Под нами сверкали в солнечном свете калмыцкие степи, над нами весело сияло безоблачное голубое небо. Я вспомнил мой первый полет летом, тоже при ясной погоде, когда я летел в Винницу. И тогда я высматривал в небе советских истребителей. Но тогда были в воздухе немецкие «мессершмитты». Теперь не было собственного прикрытия истребителями. Небо было открыто для советских «яков».

— Что я должен делать, если вражеские истребители нас атакуют? — прокричал я пилоту в самое ухо. Он усмехнулся.

— Продолжайте сидеть спокойно, господин полковник, мы все сделаем сами, — ответил он, стараясь перекричать гул моторов.

Парень меня немного рассердил: как-никак у меня не было парашюта.

— А в случае попадания? — заорал я опять.

— Тогда нас спишут в расход, — ответил он на той же ноте, но с полнейшим спокойствием, как если бы речь шла о самых обыкновенных вещах. Он показал пальцем вниз:

— Вот там позиции Красной Армии. В одном из селений я заметил машины.

— Танки, господин полковник.

Словно гид, сопровождающий путешественников, он комментировал все, что открывалось нашему взору. Облачка, похожие на клоки ваты — то ближе, то немного дальше, то над нами, то под нами, — свидетельствовали, что зенитки открыли по нам огонь. Но моего чичероне это не смущало, он продолжал свою громогласную болтовню. Не хотел ли он помочь мне преодолеть мое плохое самочувствие и даже страх? Я восхищался этим молодым офицером, ведь он ежедневно по нескольку раз проделывал путь, на котором его подстерегала смерть. Но вот он повернул ко мне свое сияющее лицо: