Место твое впереди - Николай Ивушкин

Я уже писал о том, что многие солдаты, сражавшиеся в лесах и болотах, психологически не были полностью готовы к отражению массированных танковых атак. И вот теперь произошел перелом. Танкобоязнь преодолена.

Конечно, оценивая поведение людей в бою, следует помнить о важности психологического фактора. Опыт показал, что резкой грани между морально-политической и психологической подготовкой людей к бою не было. Именно воспитание необходимых морально-политических качеств обеспечивает и выдержку и отвагу в бою. Тем не менее и чисто психологический эффект боевой удачи имеет немалое значение.

После овладения деревней Александровна нас повернули на северо-запад в направлении населенного пункта Новый Хутор. За ночь надо было подготовиться к возобновлению наступления.

Что стало самым главным и решающим для нашей дивизии в наступлении? Борьба с танками? Конечно и она. Но, может быть, еще более — траншейные бои, требующие особого личного мужества и мастерства.

Прыгнуть с разгона во вражескую траншею, свалиться в ход сообщения, оказаться на пороге блиндажа — это порой только полдела. Далеко не всегда враг растерян, испуган, помышляет о бегстве. Чаще и он ожесточен до крайности. В узкой (какие-нибудь полметра) канаве противники сталкиваются лицом к лицу. Рвутся гранаты, поражая осколками и своих и чужих, автоматы стреляют в упор, руки врага тянутся к горлу. Десятки, сотни схваток, которыми, кажется, не в силах управлять никакой начальник. Здесь каждый боец сам себе командир. И жизнь зависит от собственной смелости, смекалки, ловкости, силы.

В минувший день особо отличились парторги батальонов Клименко и Штейнгарт.

Клименко обладал редким хладнокровием, рассудительностью и отвагой. Вчера он появился в одной из рот перед атакой, когда артиллерия уже обрабатывала немецкие траншеи. Артподготовка еще не кончилась, а наша авиация уже нанесла бомбовый удар.

Расстояние между нами и гитлеровцами — всего несколько десятков метров. Бомбы рвались совсем рядом. И наши бойцы лежали, уткнувшись лицом в землю.

Была опасность, что они, оглушенные бомбежкой, прозевают тот единственный, лучший для атаки момент, когда огонь уже перенесли в глубину обороны противника, а враг на переднем крае еще не опомнился, не пришел в себя.

— Передайте по траншее: быть готовыми к атаке, — сказал Клименко командиру роты. — И пусть каждое отделение разобьется на группы по три-четыре человека. И чтоб они там, в траншеях, держались друг друга.

Еще не отзвучало эхо последнего взрыва бомбы, ударившей между нами и фашистами, а Клименко уже вскочил и крикнул:

— Вперед, друзья!

И никто не задержался, никто не замешкался. Рота свалилась на голову врага, почти не понеся потерь.

Да, во вражеской траншее трудно управлять взводом, даже отделением. Но и группы в три-четыре человека представляли организованные подразделения, со своими старшими. Они помнили советы Клименко: простреливали из автоматов прямой коридор траншеи, а прежде чем свернуть на ее изгибах, швыряли за угол гранаты и, прижавшись к стенке, ждали, пока они взорвутся.

Клименко доказал, что и траншейный бой можно вести с высокой степенью организованности, при относительно малых потерях.

Новое рождалось не только в атакующих подразделениях. Появилось оно и у тех, кто действовал не штыком и гранатой, а скальпелем и тампонами, кто не уничтожал, а спасал человеческие жизни, — у медицинских работников. Помню, вечером после боя я увидел метрах в трехстах от переднего края, в овраге, палатку полкового медицинского пункта, а рядом с ней раненых. Я спустился в овраг, заглянул в палатку — там шла операция, видно, далеко не первая сегодня. На полковом медпункте полагалось оказывать самую неотложную медицинскую помощь и отправлять раненых в медсанбат. И это было разумно. Невозможно было создать нормальные условия для хирургов в зоне минометного и пулеметного огня. Да и как оперировать, если за твоей спиной вот-вот вспыхнет рукопашная схватка.

Однако правила правилами, а необходимость необходимостью. Днем вынести раненых из оврага значило подставить их под пули. И вот командир санитарной роты Надежда Матвеевна Оцеп стала оперировать сама на месте. Я дождался, пока операция закончилась.

— Ну что ж, раз оперируете на переднем крае, постарайтесь делать это не хуже, чем в медсанбате, — сказал я Надежде Матвеевне.

Не много знаю людей другой профессии, у которых было бы так высоко развито чувство долга, как у медиков. Даже в минуты, когда самые отважные бойцы не могли поднять головы под огнем, коренастый санинструктор сержант Илья Николаевич Салтысек выносил с поля боя раненых. Привычно он взваливал на спину обессилевшего от потери крови солдата, брал в руки его оружие и осторожно передвигался к медпункту. В дни Курской битвы Салтысек вынес с поля боя 85 тяжелораненых. Он по праву заслужил орден Ленина.

Редкий по своему драматизму эпизод произошел в медсанбате. Туда доставили раненого, которому в мышцы бедра врезалась неразорвавшаяся мина 50-мм миномета. Она вздрагивала при каждом движении, в любую секунду мог произойти взрыв. Раненого принес на руках его друг солдат и положил на операционный стол.

Главный хирург медсанбата Георгий Петрович Петров приказал всем из палатки уйти, кроме операционной сестры Марии Кот, девушки с простодушно-голубыми глазами и ямочками на щеках. Другие врачи и сестры на безопасном расстоянии могли наблюдать за операцией через откинутый полог палатки. Петров был сосредоточен, Мария улыбалась раненому. И солдат на операционном столе, превозмогая боль, пошутил:

— Операция по разминированию участка организма...

Минуты казались часами. Ножницы разрезали штанину, серое солдатское белье... Маленькая рука Марии придерживала мину. Скальпель хирурга вошел в тело...

И вот наконец Петров крикнул:

— Возьмите раненого!

Тут только прибежал сержант, вызванный из саперного подразделения, и забрал мину.

— В общем, операция-то была пустяковой! — заметил Петров. — Давайте следующего...

— Ну и натерпелась я страха, — призналась Мария...

О многом можно вспомнить в ночь затишья перед новым боем. Но, как ни странно, скупее всего воспоминания о самых близких мне — работниках политотдела дивизии. Может быть потому, что их ратный труд растворен, как соль в морской воде, во всех делах и подвигах, совершенных другими. Может быть, и потому, что к самым близким относишься требовательнее, их подвиг приравниваешь к простому исполнению долга, малейшую слабость считаешь непростительной ошибкой.

Беседую с помощником по комсомольской работе Василием Степановым, но слышу рассказ не о его делах, а о том, как комсорг 107-го полка Евгений Третьяков возглавил атаку роты, комсорг Василий Градусов — атаку взвода, а комсорг батальона Семен Босалыга проводил в паузе между боями заседание бюро в траншее. И возникает перед моим мысленным взором приземистый лейтенант с широким лицом, спокойно и деловито обсуждающий под огнем достоинства и недостатки вступающих в комсомол солдат. И вижу отчаянного, веселого пулеметчика Евсея Горбунова и ворчливого, неутомимого связиста Михаила Гопоненко, которых более всего волнует, что скажет о них комсорг.