Предсмертные слова - Вадим Арбенин

«А помнишь, Марсель, как славно мы дрались с тобой под Седаном?» — заплетающимся от слабости языком спросил доктора Конну бывший президент Второй республики и император Франции НАПОЛЕОН ТРЕТИЙ, он же ЛУИ-НАПОЛЕОН БОНАПАРТ, он же НАПОЛЕОН МАЛЫЙ, получивший это прозвище от Виктора Гюго. «Ведь мы не струсили тогда!» И это были одни из последних слов низложенного монарха. «Жалкий племянник великого дяди», Наполеона Бонапарта, он умирал на чужбине, в Англии, умирал от чудовищного камня, который много лет вызревал в его мочевом пузыре и который безуспешно пытался раздробить сэр Генри Томпсон, ведущий уролог Англии. Как «славно дрался» Луи-Наполеон под Седаном, доктор Конну знал очень хорошо. Сначала «распутнейший из императоров», «мужчина многих женщин», рыдая, попрощался с императрицей Евгенией Монтихо, которая и подбила его объявить пруссакам войну, прямо говоря: «Это моя война». И лишь затем уж поехал на фронт принимать командование над 100-тысячным войском, во главе которого и сдался в плен. «Августейший брат мой! — докладывал он тогда кайзеру Вильгельму Первому. — Мне не дано было умереть вместе с моими войсками; теперь мне остаётся только вручить Вашему Величеству мою шпагу». Его Величество шпагу благосклонно принял, и после непродолжительного комфортабельного заключения в прусской тюрьме Луи-Наполеон был выпущен на свободу. Переодевшись каменщиком, он бежал в Англию от суда французского народа и поселился на удобной вилле под Лондоном гостем британской короны. Когда к нему, умирающему, допустили жену, он лишь послал ей слабый воздушный поцелуй. Через пять минут Луи-Наполеон, успевший сказать: «О, зачем мне не дозволили умереть на стенах Парижа!», скончался в бесславном и горьком изгнании.

Он мог бы умереть раньше и иначе, когда ФЕЛИЧЕ ОРСИНИ, итальянский карбонарий, последователь Карла Маркса и Бакунина, бросил в дворцовую карету бомбу на улице Ле Пелетье. В половине девятого вечера 14 января 1858 года император направлялся в театр, где знаменитая Ристори играла в «Марии Тюдор». Тогда было убито восемь человек и 148 ранено. Но сам Луи-Наполеон и императрица Евгения, охраняемые «звездой Наполеонов», остались невредимы. Идя из тюрьмы на эшафот, босой Орсини, покрытый чёрным покрывалом отцеубийцы, преспокойно курил сигару. Поднявшись на помост, он задержался возле палача, с наслаждением затянулся напоследок, а затем, выбросив окурок, поспешил лечь под нож гильотины со словами: «Освободите Италию, моё отечество! Да здравствует Франция! Mille pardons!» Оставалось ему ещё только крикнуть: «Эй, гарсон! Кружку пива!..»

«Я не боюсь войны, если она окажется необходимой, — шептал пленитель Луи-Наполеона, император Пруссии ВИЛЬГЕЛЬМ ПЕРВЫЙ. — Я снова сам приму командование. Далеко ли я доберусь, один Бог знает. Верно, не очень далеко. Но я всё же пойду вместе с армией». Девяностолетний кайзер умирал как воин — в военной белой тужурке и красном шейном платке, умирал на старой походной кровати в своей маленькой комнатке. Речь его сбилась: «Война на два фронта… тактика французов… 4-й батальон…» В последние минуты канцлер Бисмарк подал ему на подпись приказ и сказал, что достаточно начертать только букву «В». «Я полностью напишу своё имя», — самонадеянно прошептал Вильгельм, но силы и зрение изменили ему. Он принял Бисмарка за внука, будущего кайзера Вильгельма Второго: «Вильгельм, я всегда был тобою доволен. Ты всё делал хорошо…» И с этим неожиданным обращением к внуку ушёл из жизни.

«Смерть — это обычное дело среди людей моей профессии, — успокаивал жену Мари пятидесятилетний генерал, известный военный теоретик Пруссии КАРЛ фон КЛАУЗЕВИЦ, умирая на её руках от свирепствующей в Бреславле холеры. — Не горюй обо мне слишком много, ибо я и сам не знал, что мне было делать со своей жизнью. В моём коротком жизненном марш-броске я видел только дурное и гнусное. Я никогда не перевалю этой горы…». Несмотря на приступ смертельной болезни, он, командующий прусской армией, утром, как обычно, направился на службу, в рейхсвер кайзера, и умер на боевом посту спустя 9 часов. По словам жены, «когда он испускал последний вздох — то, как будто отталкивал от себя жизнь, как тяжёлое бремя». В пяти военных кампаниях, включая Отечественную войну 1812 года, в которой Клаузевиц воевал простым офицером в русской форме, его не задела ни одна пуля, а вот умер он от холеры.

«Илья Муромец славянофильства», религиозный философ, поэт, писатель и публицист АЛЕКСЕЙ СТЕПАНОВИЧ ХОМЯКОВ приехал отдохнуть и поохотиться в своё рязанское имение, село Ивановское, именно в то время когда там случилась холера. И дождливым утром в пятницу, 23 сентября 1860 года, его соседа и давнишнего приятеля Леонида Матвеевича Муромцева разбудили люди: «У Хомякова холера. Он, кажется, умирает». Муромцев нашёл больного в доме управителя, на широкой крестьянской кровати. «Что с вами, Алексей Степанович?» Хомяков открыл глаза, облизал пересохшие губы и ответил слабо: «Да ничего особенного: приходится умирать». И после паузы добавил с раздражением: «Странная вещь! Сколько я народу вылечил, а себя вылечить не могу». (Действительно, Хомяков двенадцать лет успешно лечил холеру — дёгтем пополам с конопляным маслом!) Он отказался от приглашения доктора: «Не поможет, умирать-таки придётся. Дайте мне попить». В начале седьмого вечера Муромцев заметил, что рука больного повлажнела, тёплый пот пробился на боках, спине и шее и несколько участился пульс. «Ну вот, посылаю добрую весточку. Слава Богу, вы поправляетесь», — с облегчением вздохнул Муромцев. «Отвечайте сами за эту добрую весть, я не беру на себя ответа за неё», — почти шутя, по-французски ответил ему Хомяков. «Да, право, вам хорошо, посмотрите, как вы согрелись, вон и глаза посветлели», — уверял его Муромцев. «А завтра-то как они будут светлы!..» Это были последние слова отставного ротмистра Хомякова. Без четверти 8 за несколько секунд до смерти он твёрдо и вполне сознательно осенил себя крестным знамением.

Глава Германского Генерального штаба АЛЬФРЕД фон ШЛИФЕН в бреду агонии мыслил себя в гуще сражения: «Я готов! Только прикройте мне правый фланг!» — отбивался он от русских. Конечно же, от русских! От кого же ещё!

И министр обороны США ДЖЕЙМС ФОРРЕСТОЛ туда же! С криком: «Русские идут!» он выпрыгнул из окна своей палаты на шестнадцатом этаже Военно-морского госпиталя под Вашингтоном, куда был упрятан с диагнозом «умственное переутомление». Выпрыгнул навстречу советским танкам, якобы уже громыхавшим по улицам американской столицы.