Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Большевики очень тверды… не отрицайте, генерал!

Пуль кивнул: он не отрицал этого.

— Нам, — продолжал Дайер, — их не победить. Да, я все продумал… заранее. Не уничтожайте пленных, генерал. Соберите всех красноармейцев. Не тех, которые переходят к нам… Нет! Такие не нужны. Нам нужны те, которые бьются до последнего патрона. Их надо приласкать. Переучить. И создать железный батальон. Из большевиков — против большевиков! Вы меня поняли? Отлично вооруженные новейшим нашим оружием, одетые и сытые, они принесут победу вам и вашей доблестной армии…

Голова Дайера упала на ворох жарких окровавленных подушек.

— Как жаль, — простонал капитан, — что я уже не смогу стать во главе этого батальона. Меня убили… убили большевики!

Пуль поднялся. Постоял молча. Взялся за край простыни и широким жестом задернул лицо мертвеца… «Во всем этом, — сказал он себе, — есть нечто разумное: Дайеровский железный батальон».

На выходе из палаты генерал Пуль столкнулся со спешившим к умирающему полковым капелланом Роджерсоном; большой крест из авиационного алюминия качался на груди священника.

Пуль сказал ему:

— Вы опоздали, патер, напутствовать его в иной мир. Но зато я успел получить напутствие в мире этом…

А в матросской Соломбале вечером был митинг. Эсеровский.

Но поручик Дрейер выступал как большевик. Он опять говорил о верности русской революции. Ее традициям! Ее идеям! И все время, пока бросал в толпу слово за словом, лопатки его спины были сведены в предчувствии удара — пули за пулей. Но нет, его не убили. В толпе митингующих было много американцев, и при каждом возгласе «Ленин» они ему аплодировали, как и русские…

Потом к поручику подошел сумрачный французский полковник.

— Архангельский губернатор — полковник Доноп, — представился он. — Это вы большевик?

— Да, я большевик.

— Говорят, вы заграждали фарватер перед нашими кораблями?

— Да, это я делал.

— Почему вы остались в Архангельске, когда другие ушли?

— А почему вы появились в Архангельске?

Доноп помялся.

— Надо носить погоны… — заметил он вдруг.

— Флотилия наденет — и я надену, — ответил ему Дрейер.

В потемках тихой улочки, невдалеке от кладбища, где осели в болото могилы безвестных мореходов, кто-то окликнул поручика:

— Николай Александрович… стойте!

Это был радиотелеграфист Иванов, член партийной ячейки. Он подошел к Дрейеру, дососал окурок, притопнул его каблуком.

— Что передать-то? — спросил, оглядевшись. — Куда?

— Да нашим… в Вологду?

Дрейер обнял и поцеловал матроса.

— Передай главное: Архангельск на месте, а мы в Архангельске тоже на месте… Как хорошо, что я никуда не ушел!

Что сделали англичане, заняв Архангельск? Они закупорили подходы к этому городу двумя пробками (одна пробка — на Двине, другая — на железной дороге), чтобы спокойно, отсиживаясь взаперти, провести мобилизацию белой армии. «Пробки» же эти, пока белая армия не создана, удерживали сами интервенты.

По реке, взбаламученной и задымленной, ещё тянулись в Котлас караваны беглецов. Теперь держи этот Котлас зубами, вцепись и не разжимай зубов, ибо за Котласом — Вятка, за Вяткою — Пермь, а за Уралом — Сибирь, и оттуда скоро попрет адмирал Колчак… Ленин отдал суровый приказ: держать Котлас во что бы то ни стало!

Самокин сбежал по сходне на горячую палубу буксира «Элеонора». В низенькой каюте Павлин Виноградов что-то быстро писал.

— Садись. Я пишу как раз Кедрову в Вологду доклад! Хотя мне сейчас не до докладов. Но должны же они всё знать точно…

Через открытый иллюминатор долетал гам голосов, треск ломаемых пристаней, плач детишек, мычанье коров: на реке — паника.

— Ты откуда сейчас? — спросил Самокин.

— Был в Шенкурске, там же узнал, что Архангельск пал. На этой вот посудине проскочил верст семьдесят к северу и англичан еще не встретил. Река чистая! Но и наших не собрал. Военкома Зенковича, говорят, на улице зарубили шашками. А кое-где по лесам да по кочкам шляются группами. Человек по пять, по десять. Собирать их в армию — мука мучная!

— Хоть кто-нибудь из военспецов ушел за нами?

— Почти все остались у англичан в Архангельске… Но эти трусы! Эти проклятые шкуры…

— Кого кроешь, Павлин? — спросил Самокин.

— Весь исполком Архангельска надо поставить к стенке как предателей революции! — ответил Виноградов. — Ты посмотри, какие негодяи: им даже Котлас кажется теперь опасным, и они подрапали на кораблях дальше — на Устюжну… Нагоню! Наганом и кулаком заставлю их вернуться[319]. Ведь все ясно: они рвутся на Котлас, пока реки еще не замерзли. Значит, мы должны, Самокин, победить их на воде. Именно на воде! Когда лед встанет, тогда можно ударить по суше — лесами…

— Верно говоришь, Павлин… А ты ничего не слыхал, как там с Мудъюгом? Ходят слухи, что мудьюгские дрались.

— До Мудьюга ли теперь?

— Жаль, — призадумался Самокин. — Там двое наших, еще с «Аскольда». Наверное, погибли… Вокруг предательство.

— Теперь из этого предательства надо вылезать, — сказал Павлин. — Ты пойдешь со мною?

— А куда ты сейчас?

— Рвану на Котлас, соберу всех, кого можно. Сколочу эскадру и брошусь с нею вниз по реке — будем брать Архангельск с бою!