Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

какой-то ненормальный князь, просит, чтобы его посадили. И — плачет, рекомендациями трясет. Он получил даже прозвище «блатного князя». Был отдан негласный приказ: князя Мышецкого, бывшего камергера, под вежливым предлогом в тюрьмы не допускать, рекомендациям не верить.

На паре красивых рысаков Сергей Яковлевич объезжал столичные узилища и замки.

— Занято, — везде отвечали ему.

— Бюрократы! — ругался князь, искренне возмущенный…

Экипаж на дутых шинах катил дальше. «Местов не было!»

Сани Столыпин, брат нового премьера, бочком выскочил из кабинета старика Суворина: задание было таково — подготовить русскую общественность к введению военно-полевых судов.

Своему братцу-премьеру Сани звонить не стал — своя голова на плечах имеется. Думать Сани не любил, творческие муки не коснулись его трепетной души, он верил в силу наития и вдохновения свыше. «Быстро все надо… быстро!»

Быстро влетел в свой кабинет, быстро отбросил манжеты. Быстро засунул в ремингтон чистый лист и пошел барабанигь по клавишам двумя только пальцами — указательными:

«Одиноко стоим мы, служители ласковых заветов идеальной свободы, приковавшие нашу любовь к тому кресту, под которым будет наша могила. Мы, с детства упоенные великими гениями наших светлых писателей и поэтов, перекликаемся через бездну разрушений и горы обломков с народом: — Есть ли живые души? Есть ли горящие сердца?..»

В дверь постучали. «Да, да!» — и, еле волоча ноги, вошел усталый, посеревший лицом князь Мышецкий. Сани сказал ему — так, как будто они виделись только вчера:

— Послушай… — И прочел ему первый абзац с машинки.

— Это о чем ты? — спросил его Мышецкий, садясь.

— Разве ты не понял?

— Признаться, нет.

— О военно-полевых судах.

— Хм… Нельзя ли в таком случае так и говорить?

— Нельзя, — ответил Сани. — Нужен лирический запев.

— А что твой брат?

— Слушай! Можешь хоть ты не спрашивать меня о брате?

— Могу… А все-таки — что твой брат?

— Он называет это «глумлением над правосудием».

— Эти военные суды?

— Нет, гражданские — ваши, князинька! Государь император тоже считает, что если преступник не повешен в течение сорока восьми часов, то это акт бесчеловечной жестокости. Надо сразу! Чтобы не мучился… Быстро все надо, быстро!

Сергей Яковлевич закрыл глаза: значит, то, чего он так страшился в Уренске, теперь становится узаконенным преступлением.

Сани глянул сбоку на князя:

— Что с тобой? Хотя — да, я кое-что слышал о тебе…

Сергей Яковлевич утомленно улыбнулся, и улыбка была жалкой:

— Сегодня мне повезло. Я добился расписки от полиции…

— Долги? — спросил Сани. — Это, конечно, сложный вопрос.

— Нет. Сам Федя Щенятьев заверил, что в случае освобождения вакансии, я — первый кандидат…

— Куда?

— Конечно же — в «Кресты».

— Повезло тебе, — сказал Сани, ничему не удивляясь, как опытный журналист. — В наше время это нелегко. А ты у брата моего еще разве не был?

— Остерегаюсь. И — воздерживаюсь.

— А он тебя вспоминал недавно.

— Коим образом?

— Преотличным. Вы же, князь, одинаково мыслите в аграрной политике. Земля, трезвый мужик, рубашка с горошком, огород, смородина, баба в сарафане, петушок давно пропел… Что там еще бывает в нашем сельском хозяйстве!

— Ты, Сани, меня не шантажируешь? — спросил Мышецкий.

— Брось! Лучше скажи, как тебе понравился мой первый абзац?

— Хрестоматия.

— Погоди, — сказал Сани, — это еще только начало. Я еще разовью эту мысль, как надо вешать. И меньше чем за двести рублей старику своему не продам… Мне ли не справиться с темой?

А за окном шумел Эртелев переулок. Был август — начало его.

* * *

В газетах значилось: «Премьер-министр П. А. Столыпин принимал от 12 до 4 часов пополудни…»

Аптекарский остров — место низкое, улицы пыльные, с реки текут сырость и холодок. Столыпинская дача — старенькая, трухлявая, от Невы ее отделяет шоссе и аллея корявеньких березок, посаженных еще в незапамятные времена — при канцлере Безбородко.

Прогудел речной трамвай. С пристани, держа кулечки и неся прошения, тронулись к Столыпину загодя (еще с десяти) плачущие бабы. Баб много — очень много: их мужья, как правило — рабочие, брошены в тюрьмы. Несут женщины к премьеру свои «слезницы». Некоторые, чтобы вернее разжалобить Столыпина, шли на прием с детишками:

— Да не вертись ты, окаянный! Ступай смиренно…

С другого конца острова подкатывали раззолоченные кареты, величаво плыли автомобили. И дружно шагали пьяненькие «патриоты».

— Нас не сцапают! — кричали они, заметая пыль на поворотах. — Мы царю верные… мы им всем! В такую их всех… Где здесь живет премьер? Эй, люди, где дача его? У нас дело до него есть…

От пристани Мышецкий шел с писателем Ипполитом Лютостанским, переводчиком с еврейского на русский Талмуда.

— Вот уже целый месяц ноги сюда таскаю, — жаловался писатель. — Никак не могу до Столыпина добраться… Стерегут, церберы!

— А чего добиваетесь, Ипполит Осипович?

— Пособия хотя бы.

— За что?

— Да я альбом Столыпину поднес… про жидов. Мне самому он в тридцать рублей обошелся. Так хоть бы альбом вернули. Плеве меня поощрял — теперь не мирволят. Пришел как-то за гонораром в «Правительственный вестник», дверь открыл, смотрю — жид сидит. Ужасно! До чего дожили? Я и гонорар получать не стал…

Толпа просителей, как стадо, валила в темные сени министерской