Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Взял старик вымогательную записку и отправился знакомой дорогой — в полицию (иначе где же, как не в полиции, решать все насущные вопросы, тяготящие русского обывателя?).

— Во, — сказал, — чтите, Бруно Иванович…

Чиколини передал записку Дремлюге, и тот прочел в ней:

«Господину Иконникову-младшему, Сэр! Вы грабили народ, и мы возвращаем награбленное вами обратно — народу. От вас, как представителя буржуазии, требуется пять тысяч рублей. Ждем вас с деньгами в семь часов вечера на Садовой, идите по левой стороне. Если вы будете держать руки в карманах, мы стреляем без предупреждения. В случае же отказа от выплаты буржуазного налога вы будете убиты, а дом ваш взорван». Подписано:

«Ваши доброжелатели».

— Хорошо, Лука Никитич, — сказал жандарм Иконникову, — спите себе спокойно: корпус жандармов его величества-все буржуазные налоги отныне берет на себя… Кланяйтесь Геннадию Лукичу!

Вот и вечер над Уренском, мягко падает пушистый снежок. Хорошо и ласково брешут собаки. Геннадий Лукич, как и положено, вышел на Садовую, фланируя беспечно. Согласно приказу рук в карманы он не совал, держа в правой пакетик с деньгами…

Часы на башне городской думы отбили семь. Никого.

Геннадий Лукич завернул пальто кверху подкладкой и, зажав ноздрю пальцем, как следует выбил в сугроб сопли. Тут его кто-то тронул за плечо и сказал:

— Благодарю, мсье, революция вас не… «Миллионер» схватил его за глотку, повалил на панель.

— Это не Иконников! — закричал схваченный. — Это Ефим Шкапа! Стреляйте… стреляйте… — И тут же сам, ловко извернувшись, выстрелил — прямо в живот городовому.

Но Ефим Шкапа его не выпустил. Еще выстрел — и пуля, выбив служаке зубы, засела в твердом нёбе. Шкапа захлебнулся кровью, упал. Тут набежали городовые…

Дремлюга осветил фонарем лицо задержанного.

— Мо-о-нечка? — удивился капитан. — Зачем вам пять тысяч понадобилось? Или свое дело открыть решили?..

Городовой, отдавший свою жизнь за молодого миллионера Иконникова, был уже мертв. Его кулем закинули внутрь полицейской кареты, рядом посадили Моню Мессершмидта, он сказал:

— Так и знайте: Иконниковы подписали себе приговор… Первый удар кулака выбил из «безмотивца» сознание…

Он очнулся, когда его тащили по снегу за ноги, а над ним стыли бледные уренские звезды. Заволокли в кабинет Дремлюга, бросили. Капитан придвинул свечу, раскурил толстую, как колбаса, сигару.

— Моня, — сказал жандарм любезно, — однажды я случайно два дня провел в комнате, где стояла энциклопедия. Делать было мне нечего, пиво кончилось, и я — читал… И вот что я вычитал. Гершензон — еврей, но выдает себя за славянофила. Изгоеву хорошо бы бердичевский «маюфес» танцевать, он же лезет к Струве. Лассаль — социалист, Ласкер — либерал, профессор Шталь — реакционер. Неандер (знаете такого?) — историк христианской церкви. И все — евреи… Ну и нация же вы! — с восхищением сказал Дремлюга. — До чего же у вас гибкие души! Кем вы не бываете! От славянофила — до графа Канкрина… И знаете, что я вам скажу, господин Мессершмидт: вы действительно богом избранный народ…

Жандарм взял со стола плетку, в охвостья которой были вшиты свинцовые пули. И тут произошло то, что бывает с человеком накануне смерти от ужаса: по одежде Мони, чистой и опрятной, вдруг заползали серые жирные вши. Дремлюга понял, что перед ним уже наполовину покойник.

— Я забыл сказать, — крикнул Дремлюга, замахиваясь плетью, — что великий инквизитор Торквемада был тоже еврей! Ну, держись!..

Моня никого не выдал. Дремлюга устал его бить и передал своим жандармам. На рассвете, оглохший после побоев, «безмотивец» Моня Мессершмидт раскусил угол воротничка своей куртки. Ученик аптечного провизора, он заранее запасся ядом. Его зарыли…

Дремлюга сам показал, где зарыть, и навестил Ениколопова:

— Вадим Аркадьевич, угадываю «почерк» вашей работы…

— Еще чего? — закричал Ениколопов. — Меня не впутывайте, а на всякий случай знайте: бандитов возглавляет какой-то боевик из большевистского депо… Обращайтесь прямо в Совет!

— Вот как хорошо! — засмеялся Дремлюга. — А это — идея: станочек у меня есть, вот и тисну тиражом в двести листовок, что Совет существует на деньги, экспроприируемые у граждан России!

— Именем революции — остановись, Ивасюта! Или — стреляю!

Ивасюта дернулся к забору, выхватил оружие.

— А-а-а, — закричал, — это ты, Борька? Сука продажная… На!

И выпустил целую обойму. Боря заскочил за угол, пули рвали, дырявя старый забор, темная улица Петуховки грохотала. Считал пули: …пять… шесть… все! Теперь он будет заряжать.

И — выскочил, нагоняя:

— Именем Совета — стой! Ты арестован как бандит… Ивасюта рывком втиснулся в калитку, снова выстрелил:

— Совета не признаю! А тебя — убью, Борька!

На кривых переулках началась перестрелка. Было темно, метались стоглавые тени вдоль заборов, били один другого наугад.

Один раз Ивасюта захотел поговорить. Из мрака он кричал:

— Ну что тебе надо? Отстань, Борька… Мы же — свои ребята! Мы же — товарищи по одной партии… Уймись, Борька!

— Нет такой партии! — отвечал Боря. — Лучше стреляй, собака, но только не бреши пустыми словами… Ты — враг революции номер два после его величества! Будешь стрелять?

Ивасюта помедлил и выстрелил…

Начальник уренской милиции преследовал его — жестоко и неотступно. Мешал мрак надвигающейся ночи. Боря бил наотмашь, по тени. Мушка револьвера при луне отсверкивала в глазу — мешала целиться. И гремел в упор, выблестывая искрой огня, браунинг Ивасюты.

Или это перстень сверкает на пальце бандита?..

Один раз Ивасюта зарычал, — казалось, нарвался на пулю.

Но — нет: это был рев ярости — у него кончились патроны.