Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— И вы прибыли в Уренск… — перебил его Мышецкий.

— Да, князь! Не буду скрывать. С тем и прибыл в Уренск, чтобы добиться своего избрания в думу. Мне это необходимо не ради юбилеев, не ради некролога. Но едино лишь ради убежденности в своих возможностях. Духа и сердца! Можете не сомневаться, князь…

Сергей Яковлевич, вертя в пальцах рюмку, молчал.

— А кого может выставить уренское дворянство? — спросил Иконников. — Назовите мне, князь, хоть одного кандидата!

Мышецкий встрепенулся и сразу же был вынужден сдаться.

— Никого, — согласился он. — Пустое поле…

— Подлец Атрыганьев, — продолжал Иконников, — нервнобольной Тенишев, пройдоха Алымов, обжора Батманов или… ха-ха, Куцый? «Где те отечества отцы, которых нам принять за образцы?»

— Образцов не наблюдается. И я, со своей стороны, как губернатор, окажу вам посильную поддержку…

После чего они выпили крепкой марсалы. Иконников спросил:

— Как вы находите Ениколопова?

— Приятный человек, — ответил Мышецкий. — Когда перестает играть в эсера, он просто милый господин. С ним легко и хорошо…

— Вам… привет, князь, — сказал Иконников.

— От кого? — вытянулся Мышецкий с опаской.

— Конечно же, от Конкордии Ивановны.

— Вы ее видели? — обмяк Сергей Яковлевич.

— Да, в Питере. Она процветает и говорит об Уренске с таким бесподобным отвращением, с такими гримасами…

— Вольно же ей так говорить, досыта здесь награбившись.

Был уже поздний вечер, когда Сергей Яковлевич приехал на Петуховку. Не спеша разоблачился. Кулаком взбил тощую подушку. Посмотрел на стены — нет ли клопиков? Кажется, вот один уже вылезает, привлекаемый его сиятельством.

— Петя, купите какой-нибудь гадости; неужели вас не кусают?..

Петя в соседней комнате включил лампу под абажуром, началось священное шаманство: перекладывание гравюр, любование ими, сверка по каталогам, радости и тревоги, понятные лишь коллекционерам.

— А вы не знаете Кастильоне? — спросил Петя.

— К сожалению — нет.

— Хотите — покажу?

— Ну, покажите, — отозвался Мышецкий устало.

Петя вынес к нему, бережно держа в кончиках пальцев, старинный оттиск гравюры, поделился:

— Только не хватайте руками, смотрите так… Это я купил по случаю в развале «брик-а-брак», еще в Петербурге. И, знаете, Кастильоне есть у Семенова-Тян-Шанского, а вот у Ровинского его уже не было… Это считается — большая редкость!

— Кажется, звонят с улицы, — заметил Мышецкий.

— Ну, как? — спрашивал Петя. — Вам нравится?

— Очень, Петя, нравится. Но там опять звонят. Откройте…

Это пришел почтальон — принес посылку. Небольшую, но тяжелую, обшитую холстом. Отпустив его, Петя оставил посылку на кухне, слонялся по комнатам, бегая глазами по углам.

— Что вы ищете, Петя?

— Да ножницы… шпагат резать.

— Вот же они, — показал Мышецкий, — у вас под носом.

Петя взял ножницы, ушел на кухню вскрывать посылку.

— От кого? — крикнул ему князь из своей комнаты.

— Не знаю, — ответил Петя. — Тут не написано…

От легкого сквознячка чуть шевелился утолок старинного офорта. Было слышно, как Петя взрезал дратву.

— Петя, — сказал Мышецкий, — можно один бестактный вопрос?

— Говорите, — откликнулся Петя из кухни.

— Додо, конечно, вам не пара. Детей вам бог не дал. Вот вы столько сил, терпения и денег вложили в это сокровище… Все мы, к сожалению, смертны, и — кому вы оставите все это богатство?

С треском Петя вспорол холстину, покрывавшую коробку посылки.

— Не знаю! — крикнул. — Я об этом еще не думал…

Было слышно, как со скрипом вылезали из посылки гвозди.

— Петя, — сказал князь, снимая обувь, — а если мы с вами…

Лопнули уши, обожгло нестерпимым жаром, ослепило глава — чудовищно и нестерпимо. Ад! И стена комнаты вдруг, пошатнувшись, пошла прямо на Мышецкого, рушась сверху…

Очнулся почти сразу. Хрустела и визжала под ногами штукатурка, шуршащая обрывками обоев. Пустые окна, без единого стекла, страшно глядели в ночь Уренской губернии, и там, за окном, словно ощупывая мир, шевелились черные руки деревьев.

— Петя-а-а! — И чиркал спичку за спичкой, отбрасывая…

Шурин его, мукомол и чудак, каких свет не видывал, лежал на полу, а над ним вонзились в стенку отброшенные взрывом ножницы. Булькали изо рта Пети громадные кровавые пузыри. Одна рука его завернулась за спину, а вместо второй, оторванной по локоть, торчала розово-белая чистая кость.

— Великие мужи! — зарыдал Мышецкий. — Я не достоин созерцать вас, но вы… вы укрепляете мой дух…

Так когда-то говорил Петя, и это вспомнилось — сейчас.

Заливались трели пожарных троек. Свистела, сбегаясь на Петуховку, полиция. Мчались люди по улицам, стучали калитки. Первым, держась за плечи кучера, прилетел на коляске Дремлюга.

— Целы? — закричал жандарм, остервенело крестя себя. — Целы?

Подхватив провисшее тело, они сообща вынесли Петю на двор. В свете пожарных факелов ахнула толпа. Завыли бабы, прижимая к сухоньким губам платочки. Мышецкий был бос, сорочка его залита кровью шурина. Сочувствуя, толпа сразу разнесла языками по ветру:

— Губернатора убивали!..

Через толпу, выдергивая за собой длинную шашку, выкрутился Чиколини, стал целовать князя в плечо, всхлипывая. Сергей Яковлевич, потрясенный, тоже поцеловал полицмейстера в потный лоб:

— Скорее — Ениколопова… Господин Попов еще жив!

— А вы? — скулил Чиколини. — Вы-то, голубчик мой?