Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Есть, но столь гиблый, что и журавель не вынесет. Через Омск на Казань, по Волге вверх до Рыбинска, оттуда на Ярославль, затем через «Бутырки» прямо на Владикавказ… Денег жаль! Дорога, все-таки. Конвой. Опять-таки, и жратвы надо… Стоит ли?

— Не стоит, — рассудил Мышецкий. — Тогда пусть сидят в клоповнике у Чиколини. До осени, когда наш этап соберется. Не подохнут! — Потом спросил Шестакова: — А Борисяк арестован, знаете?

— Извещен. Но капитан Дремлюга его при себе в загашнике держит. Как медалью гордится!

Дремлюга вчера утаил от князя, каким образом ему удалось поймать Борисяка. Сказал только так, осторожничая: «Секрет внутриведомственный, князь, уж вы на нас не серчайте…»

— А как это все случилось? — с хитрецою спросил Мышецкий.

— Как? Были бы овцы, а волк всегда сыщется, — пояснил Шестаков туманно. — Мы ведь — серая вошка. Мало знаем. Хватают другие, а наше дело — сторожить нахватанных.

— Ну-ну! — И князь отпустил Шестакова, затем созвонился с жандармским управлением.

— Кто говорит со мною? — спросил он.

— Сотрудник Трещенко, — отозвался незнакомый голос.

— Что значит — сотрудник? Объясните, сударь.

— Значит, разделяю труды с капитаном Дремлюгой, честь имею…

— Хорошо, — деловито велел Мышецкий. — Будьте так любезны на восемь часов вечера приготовить Борисяка, что содержится вами под арестом, к свиданию со мною.

— Приготовить? Коим образом?

— Вы не шутите. Мыть-стричь-брить не надобно. Просто объявите Борисяку, что с ним будет говорить губернатор… Поняли меня?

— Ваше сиятельство, — сказал Трещенко, — но арестант особливо опасный, и… как Дремлюга? Как господин капитан посмотрит?

— Это мое право, — резко возразил Мышецкий. — Право губернатора, и не советую вам это право оспаривать…

Трезво — без вина — обедал он сегодня в «Аквариуме». За одним столом с Ениколоповым…

— Борисяка нашли, слышали? — спросил князь.

— Да что вы, князь? — поразился Ениколопов.

— А в Тургае этот балбес Тулумбадзе повесил просто так, себе в удовольствие, одиннадцать человек…

— Как повесил? За что?

— Говорят, за шею! Тут экс был в Запереченске — помните? Кажется, если верить слухам, двести тысяч сняли с банка…

— Какие весельчаки населяют этот грешный мир, князь! Вы подумайте, в газетах писали, что грабили банк только три человека, а четвертый двери прикрывал. Повесили же — соответственно, в назидание другим, сразу одиннадцать… Комики! Эксцентрики!

— Лишь по подозрению, — буркнул Мышецкий. — Надеюсь, это плохо кончится для Тулумбадзе…

Сергей Яковлевич, вздыхая, ушел, а Ениколопов остался сидеть под тентом ресторана, раздумывая. Значит, экс прошел удачно. Повесили! А станок взял Дремлюга, конечно, вместе с Борисяком. А что еще?.. И тут Ениколопов заметил Паскаля: сидел тот в уголочке и, выставив мелкие, как у мышонка, зубы, обгладывал лапку зайчика. «Крысенок!» — и решительно пересел к нему за стол.

— Вы, — спросил, — в диалектике что-либо смыслите?

Зайчик аккуратно лег на тарелку. Жирной рукой, в масле и соусе, Осип Донатович бесстрашно хлопнул эсера по высокому лбу.

— Смыслю! — сказал он. — И полиция всегда за углом стоит…

Вадим Аркадьевич оглядел зал: нет, кажется, никто не заметил его позора. Вырвал из кармана Паскаля платок, вытер себе лицо.

— Конечно, Осип Донатыч, имея миллион, можно позволить себе такую наглость. Однако полиции не боюсь. Печально, но я привык иметь с ней дело. А диалектику — не советую отвергать!

— Что вам от меня надо? — заробел Паскаль, весь в готовности к прыжку, весь настороже, весь в опаске.

— Милый Осип Донатыч, — заговорил Ениколопов упоенно, — вот придет революция, и тогда вы вспомните меня, как последнего джентльмена в этом мире! И не будет у вас даже зубочистки, чтобы из зубов, расшатанных бесправием, выковыривать остатки скудного пайка… Лучше сразу заручитесь моей авторитетной поддержкой! И я, как джентльмен, отсрочу срок вашей печальной гибели.

— Спятили? — спросил Паскаль, теряя жизнерадостность. Ениколопов налил себе чужого вина, посмаковал его.

— Вы, — начал он, — конечно, уже знаете, что ход истории неотвратим? Как утверждают социологи, колесо истории не повернуть вспять, и в этом они правы, черт их побери! Вот была, дорогой Осип Донатыч…

— Не могу есть, когда меня пропагандируют! — воскликнул Паскаль.

— Да, это нарушает пищеварение, — согласился Ениколопов. — Однако я позволю себе продолжить… Вот была, говорю, великая Римская империя, — где она сейчас, вы знаете? Я тоже? не знаю… Были Афины! Мы иногда еще извлекаем из праха веков прекрасный обломок женского торса. А где Вавилон? Где, я вас спрашиваю, этот великий город? Нету, Осип Донатыч, нету… Увы, давно нет великого города! А ведь создавали, шумели, похвалялись богатством… Чем вы мне нравитесь, Осип Донатыч? Тем, что вы, не в пример гнусному Вавилону, не шумите и не похваляетесь. Имеете себе миллион — кому какое дело? Пожалуйста, имейте и дальше. Мне же уступите лишь четверть его, и диалектика революции бессильно разобьется о вашу накрахмаленную манишку!

Паскаль был неглупый малый, и ответил он эсеру так:

— Дело, конечно, не мое. Но только не ошибитесь, Вадим Аркадьевич! Я ведь точно знаю: ни при каком другом строе вам не будет так хорошо, как при постыдном строе царизма. Не советую горячиться понапрасну! Кого свергаете? Себя свергаете… Ну, ладно: коли вам невтерпеж, так и быть. Сто рублей я на вашу диалектику кину. Но — не больше!

Ениколопов встал, натянул узкую перчатку:

— Я слишком мягкий человек, а с вами надо говорить иначе. Кушайте, Осип Донатыч, вы мне еще больше стали нравиться…

Вечером Дремлюга вызвал Ениколопова к себе:

— Что это вы там за пассажи выдаете во искушение человека? Нехорошо, Вадим Аркадьевич, не нужно… Зачем вымогательствовать? Паскаль тут прибежал,