Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Сергей Яковлевич отлично понимал, что в такие острые моменты истории всегда идет потаенная борьба за человека. Еще там, на московских банкетах и говорильнях, князь убедился в этом. Правда, никто не говорил ему «примыкайте к нам» — ибо либеральное направление мыслей Мышецкого подразумевалось всеми как нечто само собой разумеющееся. Вне спора, вне доказательств.

Посещение острога поколебало веру Мышецкого в силу крайне левых партий. «Разброд» — вот то слово, которое ему хотелось применить ко всем радикалам. И часто вспоминались слова Булыгина: быть скалой, чтобы разбились о тебя все течения. «Что ж, — соглашался Мышецкий, — пожалуй, это справедливо: служба есть служба, как теория «искусство для искусства». Свои мнения я обязан приберечь только для душевных сладострастии, но объективность во всем — главное!..»

С таким-то вот настроением он и позвонил Дремлюге:

— Капитан, вам удалось выяснить, куда делся станок?

Болящим голосом Дремлюга стыдливо признался:

— Видит бог — мы все сделали. Извините, но станок пропал…

— Срочно зайдите ко мне! — велел Мышецкий.

Начальник жандармского управления прилетел пулей:

— Всяко было, князь. И увещевали, и грозили. И на чувства били. И в чувство приводили. Детство тоже напоминали… Молчат!

Сергей Яковлевич загадочно посмотрел на капитана:

— А я нашел станок! Прочтите… узнаете шрифт?

Дремлюга перенял листовку: «Уренский комитет РСДРП обращается ко всем трудящимся…»

Даже подпрыгнул.

— Откуда? — крикнул.

— Мой Огурцов вчера изволил опохмеляться на вокзале. Принес!

— Да ведь я, князь, — скривил губу Дремлюга, — точно знаю: Ферапонт Извеков мясо рубит что надо. Сенька его — хоть и Классиком зовется, но забыл, куда Волга впадает… Не станут они такое печатать! Это же — большевики! Ясно, как божий день…

— А я и не сомневаюсь в этом. Вам же, капитан, заявляю, что буду объективен. Меня не коснется влияние — ни слева, ни справа. Волны различных течений разобьются о меня, как об утес!

— А меня, выходит, — сказал Дремлюга, — кое-кто обманул.

— Кого имеете в виду, капитан?

— Борисяка, ваше сиятельство. Говорят, он выплыл!

— И подлежит арестованию?

— Безусловно, князь… А что с активуями? Выпустить?

— Главное было — изъять станок, — пояснил Мышецкий. — Но путями господними, неисповедимыми, он оказался в других руках. И более утомлять наших черносотенцев сидением у вас нет смысла.

— Позвольте, князь, забрать эту листовку?

— Ради бога. Она не нужна мне.

Дремлюга вернулся в управление, велел призвать к себе Извекова и подсунул ему листовку большевиков.

— Да, — засмеялся, — никак твоя форма, брат, не вяжется у меня с этим вот содержанием… Поклепы чую, но злодействовать не стану! Бог с тобой, Ферапоша, и ни о чем не печалься… Иди!

Извеков обрушил на капитана площадную брань.

— Его величеству будем писать: куда ты зубы мне выставил? Вставь обратно за счет правительства! Или полетишь у меня с медалью на шее… У нас поросята есть: как хрюкнут, так тебя…

Главаря взяли за шкирку, выкинули прочь. И других выпустили. Черносотенцы затаили зло (жевать им было трудно). Додо выдала из кассы патриотов сто рублей «на зубы». На такие деньги каждому лишь по одному зубу выходило. Мало!.. Между тем Додо была потрясена потерей станка, и Дремлюга снова выдержал ее натиск.

— Где станок? Это — грабеж… где моя бумага? Вы — жулики!

— Сударыня, успокойтесь, — вразумлял ее капитан. — Отныне с такими вопросами прошу обращаться прямо в РСДРП! Вот так…

— Вы мне зубы не заговаривайте. При чем здесь большевики?

— А при том, что они уже печатают на вашем станке…

— Что печатают?

— Как всегда: календари, букварики, грамотки, поминальники…

Додо в бешенстве кинулась к брату.

— Ради всего святого… — взмолилась она.

Сергей Яковлевич быстро заткнул себе уши:

— Только без пафоса! Между нами давно нет ничего святого. Что же касается станка, то я не в восторге, что он у большевиков, но большевики все-таки не погромщики, сударыня…

Додо выпрямилась, стянула с руки перчатку и чуть-чуть, едва заметно, шевельнула розовым мизинчиком.

— Вот так, — сказала она страстно, вот так двину пальчиком, и тебя, мой дорогой братец, здесь никогда не будет…

— Огурцов, — крикнул Мышецкий, — проводите госпожу Попову!

В этот тяжелый день была устроена облава на трущобы Обираловки. За солдатами гарнизона, за оцеплением из городовых, в последних рядах наступления, шли американские землеройные машины, разрушая хижины и землянки. Вся сволочь блатного мира, сверкая ножами и матерясь, отступала от своего убежища. Те, что посмелее, кидались с крутизны обрыва прямо в Уру и (если удавалось вынырнуть) переплывали на другой берег. Других брали, вязали веревками, сразу отправляли в тюрьму — под расписку Шестакова…

Мышецкий чувствовал себя возвышенно, понимая всю важность происходящего: он был первый губернатор, кто поднял свою длань на эту грозную цитадель убийств, грабежей и насилия.

— Статью в «Ведомости»! — наказал он строго, непререкаемо. — Чтобы завтра уже вышла. Задвиньте все на вторую страницу, а первую — под это чрезвычайное событие… Зовите губернского архитектора!

Приплелся Ползищев, уренский Палладио, в штанах из бархата.

— Будем планировать бульвар, — велел ему Мышецкий… В самый разгар творческого вдохновения двери кабинета раскрылись, и на пороге предстал обалделый Огурцов.

— Гражданин князь… — пролепетал он, пугаясь.

Сергей Яковлевич встал и посмотрел на него строго:

— Что это значит, сударь? Выбирайте выражения…

Огурцов молча протянул ему «Учреждение о Государственной думе».