Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Он выкрикнул все это — зло, яростно.

По лицу Додо текли слезы. Долго искала платок под подушкой. Нашла и, встряхнув, глубоко, жадно дышала. Сергей Яковлевич в ужасе вытянулся — длинный, как струна:

— Этого еще не хватало! — Подскочил к сестре, вырвал платок. Он осыпал ее пощечинами, но Додо даже не загораживалась. — Отдай мне все! — кричал Мышецкий, рыская рукой под подушками. — Где ты достаешь? Где прячешь? Отдай… Нельзя же так!

Он не выдержал — заплакал. Додо встала и, зайдя к нему со спины, обняла его за шею. Даже лопаткой слышал он, как гулко стучит расшатанное кокаином сердце сестры.

— Сережка, прости… Ну, повернись! Не надо… Можно, я перееду к тебе, в твой дом? Будем жить вместе…

— Один раз я уже приютил у себя дорогих кузенов жены, фон Гувениусов. Второй раз испытать судьбу не желаю. Бог с тобою, Додо, — вздохнул он, уходя. — Мы, наверное, оба очень дурные и порочные люди. Только у тебя это вышло наружу, всем видно, а у меня сидит глубоко внутри, и никто не замечает.

— Неправда, — пылко возразила Додо. — Я знаю, ты у меня хороший, чистый, умный, честный…

— Побывавшему в Гродненском тупике, — усмехнулся Мышецкий с горечью, — трудно сохранить чистоту… Прощай, Додо. Разговора не состоялось. Я не верю тебе, а ты — мне. Думаю, нам лучше избегать встреч. Хорошо бы ты уехала куда-нибудь… а?

Сергей Яковлевич после разговора с Додо вернулся в присутствие немного не в себе. Попросту говоря — пообедал в «Аквариуме» и пребывал в крепком подпитии.

— Дремлюга явился? — крикнул он Огурцову. — Где капитан?

Огурцов стал отговаривать от свидания с жандармом сегодня:

— Князь, на что он вам дался? И завтра позовем — придет.

— Сегодня, мне он нужен сегодня, — настаивал Мышецкий с упорством хмельного человека. — Зовите!

Делать нечего: Дремлюга был кликнут на «княжий двор»…

— Вы на мою сестрицу не смотрите, — говорил Сергей Яковлевич, — она барыня, и пусть тешится, чем хочет. Я буду с вас взыскивать! Что вы там делаете с Чиколини? Пенсии поджидаете?

Давно уже никто не кричал на Дремлюгу, и капитан почтительно затих перед губернатором, который бушевал спьяна:

— Так и знайте, капитан, что ежели вам дорога ваша карьера, так извольте исполнять обязанности. Арестовать! Опечатать! Чтобы никакой заразы в городе, никаких листовок… Где они?

— Ваше сиятельство, — оторопел Дремлюга, покорный, — активуи по пятницам имеют собрания в лавке господина Извекова.

— Так что же вы медлите? Сама добыча идет вам в руки…

Дремлюга вернулся к себе в управление. Раскинув локти и колени, каракатицей сел за стол. «Оно, конешно, так-то оно так, да не было бы прошибки! Как быть?..» А с другой стороны — что он теряет? Ну, схватит за воротник. Ну, по морде даст — так они же не обидятся: свои ребята, чего между своими не бывает…

— Трещенко, — позвал он зычно, — Бланкитов и ты, Персидский, жалуйте ко мне, господа: ерши завелись, готовь удочки!

Вошли помощники — народ дошлый и тертый. Где их только не носил черт: всю Россию насквозь прошли и в Уренске (любуйтесь) вынырнули. Трещенко с тех пор, как его в Соликамске «политика» за галстук на елке вешала, носил только элегантную бабочку — на манер «кис-кис», бантиком. Бланкитов — мужчина опытный, начал служение «музе Полиции» еще с мальчика на побегушках, всю жизнь с самого исподу вызнал. А господин Персидский — идеолог участка: Струве вызубрил, с Каутским даже согласен, а ширгажу на штанах своих никогда не застегивает. Вот собрались они все трое. Дремлюга тут придвинул к себе конторские счеты, изъятые еще при аресте Кобзева-Криштофовича, и откинул одну косточку:

— Один черный ворон… нет, мало, — два!.. — Бряк еще косточкой. — Пять человек наружного наблюдения. Трещенко, вы мне головой отвечаете!

Трещенко, поправив «кис-кис», сказал себе:

— Тэ-э-экс…

— Персидский! Вам поручается… Что такое? — возмутился Дремлюга. — Опять ширинку не застегнули?.. Вся протокольная часть вам поручается.

— Да забываю все, — сказал Персидский, застегиваясь.

Бланкитов оставался не у дел. Дремлюга сумрачно глянул:

— Проследи… — повелел. — За всем и вся… понял?

Персидский и Трещенко красноречиво перемигнулись:

«Это как понимать? Бланкитова выдвигают, а нам… Мы тоже не маленькие!»

— Чего следить? — обиделись. — Чай, и мы не махонькие…

Дремлюга широко сбросил кости на счетах.

— Тошно, — сказал. — Тошно с вами и жарко… Чего обижаться? Чего думать? Поехали ко мне домой шары в бильярд катать…

И поехали…

«А что я вчера шумел?» — думал Мышецкий, просыпаясь на следующий день. Вспомнил весь разговор с Дремлюгой и успокоился. Пьян или не пьян, это дело второе, а суть своих требований до жандарма он донес верно. Суть такова: раздавить головку черносотенцев…

С утра его навестил Чиколини, и князь спросил:

— Бруно Иванович, какой же день сегодня?

— Четверг, ваше сиятельство, потому как, помнится, вчера среду прожили. Значит, четверток сегодня.

— Вы так думаете? — засмеялся Мышецкий. — А что нового?

— Да вот, князь, жеребцовские мужики опять в город явились. Сейчас мимо ехал — вижу: сидят на крылечке возле присутствия. Вас ждут, видать… Вы же обещали, князь!

Сергей Яковлевич покраснел — густо-прегусто, застыдился:

— Ах, боже мой, как нехорошо получилось! В самом деле, Бруно Иванович, почему вы мне не напомнили? Ведь не могу же я все в голове держать. За всю губернию, за вас и за себя!

— Да не осмелился, ваше сиятельство.