Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Прошу, — показал он на кресло. — Чему обязан?

— Ваше превосходительство, — начал Сергей Яковлевич, — осмелюсь напомнить, что после свершения вами ревизии вы изволили благословить меня на пост уренского губернатора…

Короткое раздумье на челе сенатора, и — вопрос:

— Вы, кажется, из лицеистов?

— Кандидат правоведения, ваше превосходительство.

— Хм… И какова же была тема вашего реферата?

— Его, — ответил Мышецкий обстоятельно, — можно прочесть в «Журнале министерства юстиции», а тема такова: роль прошения о назначении пенсии как момента, определяющего начальный срок для ее производства… Реферат был отмечен на конкурсе!

Мясоедов дал князю осмотреться. На всех предметах лежала печать запустения и старческого небрежения. Поверх рояля были разбросаны ноты, а в углу — перед иконкой «Утоли моя печали» — вздрагивал трепетный огонек неугасимой лампадки.

Портреты братьев Аксаковых, украшавшие рабочее бюро сенатора, обнадежили Мышецкого в несомненном патриотизме сановника.

Сергей Яковлевич начал разговор осторожно:

— Я часто вспоминал наш былой разговор о плевелах…

— О чем? — глуховато напрягся сенатор.

— О плевелах, ваше превосходительство.

— Так.

— Тогда вы, — продолжал Сергей Яковлевич, — государственно-разумно поддержали мою мысль о том, что все плевелы надобно вырывать с корнем…

И вдруг Мясоедов поднял иссохшую ладонь:

— Князь! Вы меня, очевидно, неверно поняли. И сам спаситель воспрещает отделять от плевел пшеницу, дабы ошибкою или случайно не выдернуть злак вместо сорных плевел…

Только сейчас Мышецкий заметил, какой уже старенький сенатор Мясоедов, — Влахопулов был бы перед ним еще молодцом!

— Ваше превосходительство, — начал князь снова, — не могли столь глубоко запамятовать о том неприятном положении, в коем я был оставлен вами в Уренской губернии, мне вверенной?

По тому, как заострился взгляд старика, Мышецкий догадался, что сенатор — наконец-то! — вспомнил его. Вспомнил и теперь, наверное, перебирает в памяти всё его дело.

— И, однако, это не совсем так, — возразил Мясоедов, причмокнув. — Положение Уренской губернии при настоящей ситуации нимало не отличается от положения других губерний империи. И ваше дело, князь, как аптекаря, заключалось только в одном: отпускать на Уренскую губернию лишь те лекарства и в тех дозах, в коих соизволит прописать доктор! Не так ли?

— Простите, — осведомился Сергей Яковлевич, — но кого прикажете понимать под «доктором»? Сенат? Министерство?

— Странный вопрос… от губернатора! И вы, князь, очевидно, своих обязанностей как следует не знаете?

— Нет, я их знаю… примитивно, — отвечал Мышецкий.

— Вот как? — нахмурился сенатор.

— Да, если угодно, примитивно.

— Объясните же!

— С удовольствием… Вот известный князь Щербатов три года управлял Московской губернией, приобретя себе славу превосходного администратора. Когда же он вышел в отставку, то в столе у него были обнаружены все пакеты от министра с надписью «Совершенно секретно». И все, как один, были не распечатаны!

— Этим примером вы, князь, хотите подчеркнуть…

— …только независимость своего мнения! — подхватил Мышецкий. — Я пришел к убеждению, что губернатор, назначенный лично императором, подчиняясь только сенату, должен исполнять распоряжения министерств, но никому из министров в отдельности не подчиняться. Инициатива и добрая воля к свершению блага — вот основные принципы, которых я и придерживался!

Это было чересчур искренне, и Мясоедов фыркнул.

— Вы не избаловались ли там… вдалеке? Когда вы, князь, стали губернатором — при Сипягине или при Плеве?

— При Вячеславе Константиновиче.

— Странно! Странно, и совсем непохоже на покойного Плеве.

На что Мышецкий вполне разумно ответил сенатору:

— Но губернатору совсем необязательно быть похожим на своего министра… Хотя бы — на Плеве!

Ход мыслей старика сенатора был теперь для Мышецкого таинствен, как возня мышей под полом. Вот и этот вопрос:

— Простите меня, сударь, но я как-то не могу уразуметь причин вашего визита ко мне.

Сергей Яковлевич вцепился в подлокотники кресла:

— Я пришел к вашему превосходительству в чаянии той поддержки, которую вы однажды уже оказали мне. А ныне я пребываю в некотором подозрении…

— Как? — И рука сенатора была приставлена к уху.

— В подозрении, — четко выговорил Мышецкий.

Синеватые пальцы сенатора стиснулись в жесткий замок и даже побелели от напряжения.

— Князь! Сейчас половина России находится у правительства в подозрении. Однако же мало кто из числа подозреваемых обращается в сенат, например — ко мне!

— Но мое положение…

— Я не понимаю, — властно перебил князя Мясоедов, — о какой поддержке вы хлопочете? Ваше дело (помню, помню) о разведении коммунальных мужицких хозяйств в степи…

— Артельных! — быстро поправил его Мышецкий.

— Безразлично, — отмахнулся сенатор. — Но это дело столь ответственно, что я, ваш покорный слуга, не берусь рассудить его самолично…

Сергей Яковлевич снова посмотрел на портреты Аксаковых и решил возвратить старика сенатора к безвозвратным временам его славянофильской молодости.

— Эти благородные лики, — сказал князь, — неужели не могут быть посредниками между нами? И пусть до того, как вы станете судить меня в сенате, пусть они, эти апостолы, напомнят нам об артельных началах крестьянства на Руси!

Мясоедов вдруг начал злиться:

— Времена изменились, князь! Мужики артельно пашут, артельно пьют в кабаке и так же артельно идут жечь наши родовые усадьбы! Вам-то, Рюриковичу, должно быть это известно…

Разговор оборвался. Надо что-то сказать.

— Я имел честь, — начал Сергей Яковлевич, — ознакомиться с вашим «Особым мнением» относительно расселения немецких колонистов на уренских землях…

— Да, князь, — кивнула в ответ