Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Ну и шут с ним, — сказал Аристид Карпович. — Ничего не случится. Он хотя и ученый, но мужик крепкий… Поехали к Бабакаю, господа! Может, князь уже там?..

Конкордия Ивановна спать еще не ложилась. Пережитое в цирке оскорбление сидело в ее сердце прочно, как наболевшая заноза. Она безо всякого удовольствия поела тушеной печенки с поджаренным луком, выпила полбутылки дрянного винца (в вине она толку не понимала).

Потом больно щипнула себя за грудь.

— Дурак! — выругала она Мышецкого. — Столько добра, и все понапрасну пропадает…

Вошла горничная и доложила, что господин губернатор находится внизу и просит принять его.

— Прочь! — закричала Монахтина. — Гони его в шею…

Сергей Яковлевич уже стоял на пороге.

— Не надо, — тихо попросил он, — не надо гнать меня в шею. Я здесь ни при чем…

Горничная догадливо захлопнула двери. Конкордия Ивановна, поддергивая рукава халата, закружилась по комнате.

— Он здесь ни при чем! — закричала она. — Скажите, какое рыцарство! Одинокую женщину оскорбляют на глазах всего города, а вы даже не посмели вступиться, сударь!

Она сбросила с себя халат, осталась перед ним в ворохе шуршащих от крахмала юбок. Одна туфля полетела в один угол, другая — в другой.

— Всему есть своя мера, князь!

— Я пришел, чтобы сказать…

Монахтина уже сбрасывала с себя юбки.

— Вы способны приносить только несчастье, — продолжала она. — Но вам это даром не пройдет…

Вокруг пышных ног женщины билась белая пена кружев.

— А без меня не можете? — спрашивала она, подступая. — Не можете?.. Не можете?..

И тогда он медленным жестом стянул пенсне с переносицы…

Наутро Конкордия Ивановна задумчиво сказала:

— А лес-то, что мы купили, рубить надо к осени. Шелкопряд завелся… Вот уж не повезло — верно?

Спорить не приходилось: если Конкордия Ивановна говорит, что там шелкопряд, то, конечно, шелкопряд там найдется. Такая дама слов на ветер не бросает.

— Кому думаешь продавать? — спросил он.

— Бельгийцам, наверное, — ответила женщина.

Она села в постели, стянула на затылке волосы в узел и закрепила его шпилькой.

— И сколько ты думаешь получить от продажи?

— Тысяч сто получим… Дело не шуточное!

Сергей Яковлевич раскурил папиросу и пронаблюдал, как заползает в щель на потолке клоп, упившийся кровью.

— Пятьдесят тысяч, — мне, — сказал он. — Мне надоело побираться…

Все надежды уренских капиталистов отныне были возложены на компанию черносотенцев. Атрыганьев, хотя и уступил первенство в организации Додо Поповой, но признавать открыто этого не хотел и щедро наделял посулами всех этих Будищевых, Троицыных и Веденяпиных.

— Господа, — убеждал он, — я сделаю все возможное в моих силах. Но вы сами понимаете, что наш губернатор настолько «зарумянился», что…

Веденяпин остановил его:

— Тсс… тсс! — И показал на Генриха фон Гувениуса, вертевшегося возле столиков, поблескивая моноклем.

— Не бойтесь, господа, — утешил Атрыганьев. — Этот мальчик наш. Ему тоже не сладко живется при губернаторе…

Разговор происходил в купеческом клубе. Заговорщики еще поболтали обо всех пакостях, которые возникли в их жизни с согласия жандарма, как следует перекусили в буфете, угостив (как «своего») и фон Гувениуса, после чего разошлись по столам.

— Ну, что, господа, крутнем по маленькой? — предложили братья Будищевы.

— За тот стол, — шепнул Атрыганьев фон Гувениусу, — будешь метать на Троицына… Я стасую в «кругляк», а ты на втором «винте» подмахнешь «гильотинкой»… Понял?

Прошлись первым абцугом. Фон Гувениус уже малость поднаторел с помощью доброго Осипа Донатовича и краем глаза заметил то, чего никто не заметил. Борис Николаевич при тасовке ловко сменил колоду на свою «аделаиду». В ней уже была готова его «гильотинка».

— Господа… рвите! — сказал предводитель.

Сначала игра шла ни шатко ни валко. С ленцой играли. Фон Гувениус пылал от счастья. Близость к такому высокому лицу, как предводитель и камергер Атрыганьев, совсем расслабила бедного немецкого дворянина: извиняясь перед обществом, Егорушка чаще обычного выбегал помочиться.

На второй «винте» Борис Николаевич пошел крупно — в две тысячи. Это уже — деньги, не мелочь.

Пора «гильотинить».

— Шестерка! — вспотел Троицын.

— И бита, — сказал фон Гувениус, выкинув карту.

За столом долго молчали. Посреди игроков лежала не шестерка, не семерка, не восьмерка, а — черт знает что. Егорушка в восторге своем не «достучал» карту как положено, и бубны застряли наполовину, не дотянутые до места.

— Не я… не я, — заговорил Егорушка.

Троицын вынул изо рта сигару и треснул Егорушку в глаз.

— Ах ты… шмрец! — поднялся Атрыганьев.

— Что тут случилось, господа? — подошел Веденяпин.

— Шулерок объявился, — сказал Троицын. — Вот он…

И крепкая длань Веденяпина обрушила фон Гувениуса на пол. Атрыганьев, предводитель и камергер, воздел Егорушку над собой. На своих кулаках, не давая коснуться пола, выбросил его за двери.

А там сидели банковские служащие.

— За что его? — спросили они.

— Шулер… Окажите ему!

Здесь били слабее, но зато чаще. После чего передали фон Гувениуса дальше — к половым. Те были люди опытные: они обмотали Егорушку полотенцами и как следует помяли бока. А потом, спустив шулера с лестницы, крикнули дворнику:

— Африканыч! Прими как положено…

Дворник прислонил кузена