Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Староста, прижав к животу шапку, смотрел на чиновника.

— Ваш благородь, — вступился он за односельчан. — Какое тут… Рази же саранча бывает в такую пору? Да николи, ваш благородь! У якимовских — верно, аж крыши пожрала. Так это кагды было-то?

Павел Иванович посмотрел на чина.

— У-уррррр! — сказал тот, готовясь сокрушить…

Россия вообще — забавная страна! Как-то император Павел, недовольный одной дамой, велел ей «намыть» голову. Это было исполнено в точности: генерал фон дер-Пален пришел в дом этой дамы и самолично вымыл в тазу ей голову. «Приказ его величества, мадам!» — так объяснил он свою любезность…

Мужики взъярились противу Павлушиного циркуляра, вечером «чину» тоже было произведено хорошее сокрушение. В темноте-то не видно — кто. Но прибыла тут на подмогу уездная стража, и циркуляр стал приводиться в действие.

— Начинайт! — велел фон Гувениус…

Чин незамедлительно развел мужиков по округе — копать канавы. Баб посадили за шитье мешков из крестьянского холста. Стариков и детишек погнали в соседний лес (верст за сорок) собирать валежник.

Жизнь перевернулась!

Павел Иванович начинал свою карьеру честно. С утра, ничего не поев, вымокнув под дождем, он проверял с рулеткой ширину и глубину канав.

Путеводной звездой светил ему генерал Цеймерн на этом зябком глинистом поле…

— Плохой канава, — говорил он. — Кривой канава.

— Ваш благородь, — взмолились мужики, — какой денек прошел… Побаловались и будя! Ослобоните…

Но за спиной Павлуши стоял чин.

— У-уррррр, — говорил он, и канава выравнивалась по линейке — прямая, как полет одинокой вороны.

Автор проекта уничтожения саранчи мыслил так: хворост будет гореть, дым погонит саранчу в канавы, где — очевидно — негодные твари и будут закопаны землей.

Непонятно было только назначение мешков, но немецкий ум рассудил быстро:

— Саранча собирайт в мешок! Рраз — и давить надо…

Циркуляр действовал три дня. Работа на полях была заброшена. Павел Иванович не уставал проверять ширину канавы и считать мешки.

На четвертый день, когда фон Гувениус попивал в избе молоко, протиснулся в двери староста и упал перед ним на колени.

— Что это есть? — спросил Павлуша у чина.

— Моченьки нашей не стало! — всхлипнул староста. — Уж не взыщите, ваш-благородь, собрал, сколь мог… Да уезжайте, а то мужики худо задумались — не быть бы кому биту!

Размотал староста грязную тряпицу и выложил перед фон Гувениусом трепаную пачку денег.

— Этта есть… взятка? — возмутился Павел Иванович.

— У-уррррр, — напомнил о себе чин, но урчание его теперь отзывало игривой ласковостью.

Староста поник головою, так что можно было видеть его заросший затылок.

— Сколько могли, — повторил он.

Павел Иванович плюнул на пальцы и пересчитал деньги. Ни много ни мало — двести рублей. И он даже не просил!

— О-о, — сказал Павел Иванович старосте, — ты добрый человек. Я возьму их у тебя… Но циркуляр есть циркуляр!

И вдруг чин сказал:

— Прикажите далее ехать…

А далее события разворачивались уже в порядке ускоренном. Быстро сгонялись мужики, ставились условия о холсте и канавах, после чего называлась сумма. Как правило, все шло гладко — без запинки.

Саранча быстро уничтожалась!

С каждого уезда накапало по семи тысяч. Еще вчера живший на даровых хлебах, таскавший сигары из стола князя Мышецкого, фон Гувениус возвращался в Уренск весьма утяжеленным. Чин же, помимо прямых доходов, имел еще по червонцу от каждого уезда за неоднократные «сокрушения» и тоже был весьма доволен.

Чуткая душа фон Гувениуса пребывала в отменном согласии с совестью: ведь он даже не намекал на взятку, ему сами давали. Эти грязные русские свиньи сами развратили его!

В блаженном настроении появился Павел Иванович перед своим братцем, похвастал успехами.

— Ну а как у тебя?..

Тем временем братец его Генрих (или Егор Иванович) пригрелся на теплой груди титулярного советника Паскаля. Знакомство его с Осипом Донатовичем окрепло в негласном содружестве. Очень уж был обаятелен этот чиновник!

В один из дней Паскаль залучил Егора Ивановича к себе на дом. Поговорили — о том о сем. Попили чайку с медом. В ответ на восторги немчика, который никак не мог забыть чародейства с картами, Осип Донатович, заметил небрежно:

— Да это ерунда, мой милый! Плешь собачья…

— Да как же? Как же? — заволновался фон Гувениус.

— А вот изволь сюда посмотреть…

Взял колоду, срезал ее на пальце. И вдруг начались такие волшебные превращения, что фон Гувениус совсем ошалел. Откинув назад манжеты, Осип Донатович рассыпал перед ним карты в самых таинственных сочетаниях: короли уплывали куда-то по воздуху и превращались в дам. Нужные карты отыскивались под столом или в кармане самого фон Гувениуса.

— Назови мне карту, — сказал Осип Донатович.

— Какую?

— Ну, любую. Называй!

— Семерка трефа.

— Получи! — И мгновенно к носу его была приставлена семерка трефа. — А вот, видишь… — И семерка обернулась тузом.

Паскаль похлопал фон Гувениуса по плечику и сказал:

— А то, что видел ты в Дворянском собрании… Так и быть! Сделаю и для тебя. С такой картишкой не пропадешь, Егорушка. Называется — «гильотинка»…

Выдвинул ящик стола, битком набитый свежими колодами.

Достал одну карту, острым ножом ловко расслоил ее на два пластика. В ход пошли ножницы, клей, пергамент и свиная щетина. Через полчаса работы в руках Егора Ивановича была «гильотинка»