Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Монахтина вскоре вышла из банкетной в зал, поискала кого-то глазами и смело направилась к Иконникову. Крепко стукнула его по плечу собранным веером:

— Мой друг, ты кое-что нашел, а я кое-что потеряла.

— Объясни, милая.

— Что ж, пожалуй!.. Осмотрись вокруг — и запомни глаза женщины, которая смотрит на тебя влюбленно.

Геннадий Лукич поднялся и оглядел зал. Алиса Готлибовна стояла за столом лотереи, среди букетов и фарфоровых китайцев, и Геннадий Лукич перехватил ее избегающий взгляд.

— Случайность, — сказал он и снова сел. — Ты, Конкордия, всегда умеешь улавливать случай.

— Так научись и ты, дружок.

— Перестань. Никогда этому не поверю. Чтобы княгиня, урожденная баронесса Гюне фон Гойнинген и… я, пусть даже первой гильдии!

— Глупый, — сказала женщина с упреком. — Поверь мне: женщина всегда только женщина, и — не больше!..

Монахтина с треском раскрыла веер и, поддерживая пышный бок платья, удалилась. Сначала она заглянула в буфет. Не мешает проверить — что там?

Трезво-спокойный Ениколопов угостил ее виноградом прошлого урожая, пересыпанным опилками.

Монахтина вытерла одну, ягодку, раскусила ее на белых и ровненьких зубах:

— У-у, дрянь-то какая!

— Зато даром. Мы, дворяне, ведь это любим.

Конкордия Ивановна подластилась лисичкой:

— Вадим Аркадьевич, слышала я, что вы дворянин очень древнего рода?

— Да, мой предок, вшивый татарин Ениколоп, выехал на Русь из Золотой Орды — как раз из этих мест, где ныне благоденствует Уренская губерния.

— А почему вы не князь? — спросила женщина.

— Видите ли, дорогая, — серьезно пояснил эсер, — мой пращур имел неосторожность выехать на Русь зимою. Кто выезжал летом — тому давали княжество, а кто выезжал зимою — того одаривали шубой. С тех пор я нигде и никогда не мерзну. Однако что это вас так заинтересовало?

— А ведь вы могли бы тоже стать губернатором! При вашем уме и родовитости…

— Зачем мне это? — возмутился Ениколопов. — Мне более нравится быть губернатором подпольным.

— Что-то я не замечаю плодов вашего управления Уренской губернией, — хитренько сощурилась Конкордия Ивановна. — А хотелось бы понаблюдать…

Рука хирурга больно и крепко стиснула запястье уренской куртизанки. Стрельнул он в нее глазами, сказал шепотком — страстно:

— Еще увидишь…

Тем временем за картежными столами началась игра. Симон Гераклович, слегка осоловев, с хрустом распечатал свежую колоду. Справа от него уселся Такжин, слева — архитектор, и не успели они опомниться, как напротив губернатора уже сидел Осип Донатович Паскаль.

— Штоссик? — сказал он, потирая ручки. — По маленькой?

— Прыток ты, брат, — недовольно заметил Влахопулов. — Затем и бьют тебя. И еще бить будут… Ну, сдаю, господа!

Раз, два, три, четыре, пять — Паскаль равнодушно загреб картишки, не спешил раскрыть их. Когда Генрих фон Гувениус робко приблизился к игрокам, запрещенный штосс был в разгаре.

Денежки — крест-накрест — передвигались по сукну.

— Еще, — сказал Влахопулов и подсунул под шандал еще одну бумажку в двадцать пять рублей достоинством.

— И я прибавлю, — вздохнул поклонник Ренессанса…

На родственника вице-губернатора не обращали внимания. Видали, мол, таких — барахло собачье! Ты, мил человек, сначала заяви себя, чем можешь. А заявишь — тогда мы с тобой и разговаривать будем.

Трудно — ох, как трудно! — заявить о себе коллежскому регистратору. Оттого-то пристроился фон Гувениус за спиной Паскаля, как мышка, и ни во что не мешался. Помалкивал.

Заметил только про себя, что держит господин Паскаль в руке восьмерку.

Влахопулов сказал:

— Туз дан… А — валет? Так. Ага, восьмерка бита!

— Господа, у кого восьмерка? — спросил Такжин. Паскаль не вздрогнул, только перевернул карту на ребро.

Задумчиво постукивал ею по сукну, и фон Гувениус начал покрываться липким потом: в руках Осипа Донатовича была уже… шестерка.

— Штосс! — сказал архитектор. — Дама сдана… Шестерка бита, господа.

Но теперь в руке господина Паскаля была уже семерка. Щелчком он выкинул ее перед игроками, приподнял шандал и самым преспокойным образом переложил себе в карман выигрыш.

— Везет же! — заскорбел Такжин. — У меня вон, — раскинул он карту, — а тут… ну хоть плачь!

— Может, еще разломим? — предложил Паскаль и потянулся над столом, чтобы раскурить от свечей сигару…

Потрясенный этим чародейством, фон Гувениус вернулся в буфет, сказал братцу:

— Пауль, ты знаешь, что я сейчас видел?

И он на ушко рассказал братцу о тех чудесах, которые производит с картами титулярный советник в отставке.

— Ой-ой-ой! — испугался тот…

Сущев-Ракуса в это время обволакивал вдову Суплякову признаниями о тяготах своей лихой службы:

— Я видел столько людской подлости, мадам, столько корысти, что отныне мне трудно верится в искренность. Даже женскую, мадам!

Но вот в зале возникло какое-то перемещение фигур, и оно не ускользнуло от ястребиного жандармского ока. Аристид Карпович быстро вскочил, нежно звякнув шпорами:

— Одну минутку, мадам! Извините…

Он заметил, что Паскаль оторвался от картежного стола. Но тут титулярного жулика перехватила Конкордия Ивановна, мимоходом шепнула:

— Не болтайся без дела… Немчики в буфете даровой виноград сосут. Видать, небогаты. Приласкай их… Понял?

Осип Донатович двинулся в двери буфета, но дорогу ему загородила выпуклая грудь полковника.

— Ты что же это, мерзавец? — прошипел Сущев-Ракуса, заталкивая титулярного в угол. — Я с тобою по благородству, а ты… Забыл, кому обязан!

— Аристид Карпыч, я сказал — значит,