Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

В голове с утра уже начался сумбур: Додо перемешалась с бревнами, подарки султана Самсырбая с мечтами о постройке в Уренске хлебного элеватора.

— Сдавать начал, — сказал Мышецкий, поглаживая висок, и в этот момент на пороге его кабинета предстала незнакомая фигура.

Вошедший офицер был дороден, грубоват. На лице его, от скулы, тянулся синеватый шрам, который кончался в углу широкого, как у лягушки, рта.

— Что вам угодно, сударь?

— Позвольте представиться: помощник начальника Уренского жандармского округа капитан Дремлюга!

Мышецкий посмотрел на него с удивлением.

— Аристид Карпович никогда не говорил мне о вас.

Дремлюга подошел к столу и уверенно сел:

— Сие ничего не значит. Мой начальник не любит держать на виду своих подчиненных. Да и мы, по долгу службы, предпочтительно обретаемся в тени. И ходим больше, ваше сиятельство, вот так — по стеночке, по стеночке…

— Какова цель вашего визита ко мне? — спросил Мышецкий.

— Аристид Карпыч, — пояснил Дремлюга, — поручил мне от своего имени ознакомить вас по некоторым вопросам…

— Хорошо. Давайте сюда, — протянул руку Мышецкий.

— Нет, ваше сиятельство. Бумаги не будет. Поручено передать на словах.

— Что именно?

— В частности, речь пойдет о прибывшем из Москвы социалисте Викторе Штромберге!

— Любопытно, — подстрекнул Мышецкий жандарма.

— Вышепоименованный, — продолжал Дремлюга отчетливо, — вчера был по неосторожности схвачен чинами полиции…

— Ого!

— Тогда как демагогия Штромберга является доктриной официальной и одобрена свыше.

— Я что-то не совсем понимаю…

— Проще пареной репки, ваше сиятельство!

— Штромберг — социалист?

— Ярый! — ответил Дремлюга.

— В таком случае Чиколини прав?

— Чиколини глуп, — внятно ответил Дремлюга, — и об этом знают все в городе. Еще раз повторяю вам, ваше сиятельство, что Штромберга не следует опасаться…

Мышецкий сомкнул перед собой в замок пальцы рук:

— Отвечайте просто: ваш Штромберг провокатор?

— Что вы, князь! — брезгливо отряхнулся Дремлюга. — Провокаторов мы науськаем и в Уренске, совсем незачем вызывать их для этого из Москвы, деньги тратить. Но пропаганда Виктора Штромберга должна изменить ситуацию!

— С кем встречался этот Штромберг в городе?

— Вчера он выступал на митинге в депо…

— Так.

— …после чего ужинал с господином Атрыганьевым. «Хорош социалист, — подумал Сергей Яковлевич. — Но еще лучше губернский предводитель дворянства!»

Мышецкий захлопнул крышку чернильницы, в которой купалась весенняя муха: так ей, негодной…

— Скажите, — спросил он, — зачем вы посвящаете меня в эти интимные подробности?

— Чтобы вы не повторили ошибки Чиколини, — спокойно ответил Дремлюга.

— В таком случае я обещаю вам не соваться в вашу политику. Только один вопрос: что с задержанным в банке?

— Выездной прокурор расследует… Задержанный уже назвал себя несколькими именами, но повешен будет, пожалуй, под фамилией Никитенко (есть кое-какие предположения, что это именно он).

— Разве он будет повешен?

— А как же? Он знал, на что идет, голубчик. Такие вещи не возьмется защищать сам Плевако…

Дремлюга откланялся, шагнул к дверям, и тогда Мышецкий ударил его в спину.

— А — пила?

— Что пила? — не удивился жандарм. — Пила хорошая, ваше сиятельство. Фирма «Колэн». Сделано в Париже. С маркой Золингена. Такой пиле позавидует любой хирург… Еще раз — кланяюсь!

«Мудрецы, — подумал Сергей Яковлевич, — таких и нагишом не поймаешь…»

На пороге появился Огурцов.

— Ну-ка, — сказал ему Мышецкий, — окажите мне незначительную услугу: пройдитесь по одной половице.

Огурцов прошелся кое-как — по трем сразу.

— Молодцом вы у меня, — похвалил его князь. — Ходить не можете, а еще ни одной глупости я от вас не слышал… Только это вас и спасает!

Огурцов стоял, преданно моргая, и — ни гугу.

— Бог с вами… Лошади заложены?

— В самый раз, ваше сиятельство.

— Еду на подворье. — Мышецкий с хитрецой улыбнулся. — Если будут меня спрашивать, говорите: губернатор уехал молиться…

Разговор с Мелхисидеком был у него короток.

Сергей Яковлевич сознательно решил ускорить события. Передавая под крутую руку владыки озеро Байкуль, он понимал — потеря озера подстегнет с ответом и султана. Сиятельный прапорщик должен осознать, что второй раз отыграться ему не удастся.

Или — или.

Владыка тоже распознал подоплеку этого безмолвного заговора. О госпоже Монахтиной не было сказано ни единого слова.

Как на торге, хлопнули вице-губернатор с архиепископом по рукам, и Мелхисидек спросил только об одном:

— А казачат ты мне пришлешь, князь, ежели киргиз ерепениться станет?

И ничего не оставалось Мышецкому, как ответить:

— Дам!..

О-о, теперь-то они его зажали… Сергей Яковлевич и сам хорошо понимал это. Но с Мелхисидеком вроде бы расчеты были уже покончены.

Он мне — зерно, я ему — Байкуль.

Пора бы уж и Конкордии Ивановне потребовать с него комиссионные сборы!

«Молчит что-то… Верно, обдумывает — чем бы взять? А, может, наоборот, сама хочет дать чего-либо?..»

Мышецкий был озадачен: где же люди — умные, зрячие, все понимающие и совсем непричастные к чиновному быдлу? Неужели сенатор Мясоедов был тогда прав, говоря, что таких людей он не встретит в Уренской