Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Возьмите, — говорил он, — специально для вас захватил. Может, пригодится.

— Нет, нет, нет, — отпихивался Мышецкий. — Даже не предлагайте, Бруно Иванович. Я оружия не люблю…

Два квартала перед банком прошли задворками Ломтева переулка, таясь вдоль заборов. Где-то далеко на окраинах бесновались собаки, отпугивая обираловцев. В потемках Чиколини приподнял в изгороди какую-то доску, почти силком просунул вице-губернатора головою вперед:

— Лезьте, ваше сиятельство, не бойтесь…

Очень тихо скрипнули черные двери банка. Сергей Яковлевич прямо лицом попал в мокрый ворс шинели городового. Городовой пальцами ощупал его, спросил:

— Это кто ж будет?

— Иди ты… — выругался Мышецкий, отстраняясь.

— Обувку, — велели ему, — сымайте обувку… Мышецкий разулся. Кто-то нащупал его руку и повлек за собой. Вице-губернатор оказался в большой комнате, в которой только чутьем угадывалось присутствие множества людей.

— Тихо, — шепнул ему Чиколини. — Идите сюда, я дам вам послушать.

Полицмейстер подвел его к стене, шероховатой на ощупь, и Сергей Яковлевич явственно расслышал, как внизу — под полом банка — идет напряженная работа: скреблась лопата, жужукали свёрла, приглушенно разговаривали люди.

И ему вдруг стало не по себе. Чиколини снова потащил его за собою, приговаривая:

— Вот сюда… сюда, ваше сиятельство. За сейфом и встанете. Он железный — от пуль побережетесь!

— А вы думаете… это опасно?

Чиколини взял князя за руку и поднес ее к выключателю:

— Как только я крикну «свет» — сразу включайте. Ну, а теперь наберитесь терпения…

Сергей Яковлевич прислонился спиной к боковине сейфа и замер в ожидании. Прошло, наверное, очень много времени, пока через щели пола не просочилось слабое пугливое мерцание.

Раздалось резкое жиканье пилы. Городовые стали сопеть носами от волнения.

«Зык… зык… зык», — вгрызалась пила с исподу.

Сергей Яковлевич переступил с ноги на ногу. Задранная к выключателю рука онемела. Он остудил лоб о холодное ребро шкафа и снова выглянул из-за сейфа.

«Зык… зык… зык!» Теперь наружу выскакивал уже конец пилы, словно освобождая щель для света.

И вот зыканье стихло.

— Давай, кацо, — громко сказали внизу, под ногами.

Половица слабо хрустнула и, поднятая из-под пола напором рук, в полной тишине легла сбоку. Вдоль комнаты образовался узкий провал, в котором колебались какие-то тени.

Потом появился силуэт человека, который, оставив ноги в проеме вынутой половицы, посидел немного и сказал отчетливо, но непонятно:

— В мешок заверни… Шестнадцатый номер, с поворотом налево. Давай сюда!

Снизу ему протянули мешок, в котором слабо звякнули инструменты.

Мышецкого прознобило вдоль спины, но Чиколини словно забыл о нем.

Экспроприаторы действовали спокойно, но торопились

— Руку, — попросил кто-то внизу, — руку мне… И наружу стал выбираться второй человек.

Голова его показалась в проеме половиц, он лег уже грудью на пол, закидывая ногу, и тогда заорал полицмейстер:

— Свет!

И сразу же как по команде прямо в упор загремели выстрелы. Пули с хлопаньем проскакивали сквозь фанеру перегородок. Вдребезги разлетелся графин. Убитый наповал городовой рухнул поперек стола, и Мышецкому запомнились его черные босые пятки, громадные желтые мозоли на пальцах…

Когда же он рискнул вылезти из-за сейфа, все уже было кончено. Пожилой грузин в кожаной куртке, какие носили тогда шоферы и авиаторы, неловко застрял в проеме, оплывая кровью.

А городовые, сбившись в кучу, колотили другого; из этой свалки вырывались их голоса:

— На, сука!.. Архипыч, привесь… мать твою… Не туда кроешь, понизу бей… В печенку яво, сучи в печенку!..

И что-то противно чавкало под их сапогами, крутились между ног, широко расставленных, лязгающие ножны шашек. А пойманный — под градом ударов и ругани — ползал по окровавленному полу, тянул на голову себе куртку семинариста.

— Пустите-е! — вдруг тонко надорвался он. — Не надо-о… Про-шу-у вас!..

Мышецкий поразился тому, что Чиколини (человек, которого он всегда считал добряком) тоже превратился в зверя. С потухшим взором, перекосив рот, он неистово молотил семинариста по голове тяжелым бронзовым пресс-папье, как кувалдой.

— Эть, эть, эть! — приговаривал он.

— Чиколини! — Мышецкий, побледнев, шагнул вперед. — Прекратите… Как вам не стыдно, Бруно Иванович?

Полицмейстер выпрямился, отбросил пресс-папье в угол.

— Вот и результат, — обалдело сказал он. — Один скрылся, один убит, как вы сами видите. А вот… третий! Не целовать же его прикажете?

Заталкивая под ремни рубахи, разбредались по комнатам городовые. Стали натягивать сапоги, с грохотом разбросали по столам бульдожистые револьверы.

— Это… неблагородно! — сказал Мышецкий тихо (скорее — для себя, чем для других).

Он шагнул к избитому семинаристу, нагнулся:

— Кто вы будете?

Тот не отвечал. Быстро-быстро ерзал ногами по полу, все еще тянул на затылок себе курточку, засыпанную землей и опилками. Ладонью он обмахивал лицо, как от паутины, а ладонь тут же вытирал об пол, и пол вокруг него — словно подмели кровавой метлой.

— Больше вас бить не будут, — сказал Мышецкий. — Можете встать и умыться…

Тут он заметил пилу, отброшенную в сторону, и поднял ее заинтересованно:

— Чиколини! Подите-ка сюда… Видите?

— Ну вижу, ваше сиятельство. Пила…

— Да, но пила-то — хирургическая!

— Так это же ясно, — отозвался Чиколини. — Такой удобнее снизу резать.

— Ничего вам не ясно, — сказал Мышецкий недовольно. — Я обещаю