Залпы с берега - Пётр Мельников

Родом он был из Ленинграда, там у него оставалась семья. И вот однажды на форт пришла телеграмма. Соседи по квартире сообщали Федорову, что его семья находится в тяжелом состоянии. Командование решило дать бойцу пятидневный отпуск домой. Получил он отпускной билет, сухой паек да еще немного продуктов, которые удалось наскрести интендантам, и двинулся в путь.

Когда он вернулся, трудно было его узнать. Ничто не напоминало в нем былого весельчака, душу общества. Это был глубоко потрясенный, убитый горем человек. Он ни о чем не мог говорить. Лишь после десятидневного пребывания в лазарете сумел: он связно рассказать о своей побывке. Комиссар попросил Федорова выступить перед нами. Тот согласился.

Собравшиеся в клубе моряки слушали своего товарища в тягостном молчании. Каждое его слово ранило, Жгло.

- Добрался из Ораниенбаума в Кронштадт, - бесстрастным голосом ронял Федоров. - Из Кронштадта до Лисьего Носа пешком по льду. Три раза в пути попадал под обстрел. От Лисьего Носа на попутной машине Доехал до города.

Когда шел по улице, по радио передали: "Район подвергается обстрелу. Движение по улицам прекратить. Населению укрыться". Постоял я немного во дворе и пошел дальше. Навстречу люди попадались - бледные, опухшие, с впалыми глазами. Все были закутаны и платки и одеяла. Видел, как некоторые падали. И больше не поднимались.

Дома застал я ужасную картину. Словами трудно передать. Водопровод не работает. Электричества нет. Дров нет. В комнате стужа. Я, в общем, вовремя пришел. Жена еще дышала. Лежала на кровати и дышала. А говорить уже не могла. Посмотрела на меня и взгляд на детей перевела. Дети на другой, кровати лежали, рядышком. Бросился к ним. Сын уже мертвый. Дочка дышит. Поднял я ее головку. Она глаза не открывает. А через несколько минут и дышать перестала.

Разбил я последний стул и протопил железную печку. Ночью на город большой авиационный налет был. Я, конечно, никуда не пошел. Сидел на кровати у жены. Думал: "Хоть бы в нас залепило, и обоих разом". К утру жена умерла.

Взял я санки у дворника, положил всех, обвязал и повез на кладбище. По пути туда много трупов попадалось. Одни накрыты были чем-либо, а другие просто так лежали. Вырыл я могилу. В полметра, не больше. И похоронил всю свою семью. И было у меня такое чувство, что самому впору с ними лечь.

Вот, товарищи, и все, - проглотив рыдание, закончил Федоров. - Назад я добрался тем же порядком. Обратно под обстрел попадал. Просто и не знаю теперь, как быть, как крепче отомстить гадам. Нет у меня теперь человеческих чувств, одна злоба к зверям. Да нет, эта погань фашистская куда хуже зверей...

Замолчав, Федоров опустился на стул. Вперед вышел Томилов.

- Большое горе у нашего товарища, - сказал он. - Утешения тут не помогут. На подлые зверства врага мы можем ответить одним: точным, метким огнем. Другого разговора с фашистами быть не может. Гитлеровские изверги варварски обстреливают Ленинград. Каждый наш удар по вражеским батареям облегчает участь ленинградцев. А чтобы бить без промаха, надо не жалеть сил для боевой подготовки, для отработки боевых нормативов, для повышения мастерства. Пусть товарищ Федоров знает, что это самая верная месть за его семью, за тысячи ленинградцев, погибших от голода и холода, от жестоких обстрелов и бомбардировок. И пусть сам товарищ Федоров даст выход своему горю в борьбе за то, чтобы каждый залп достигал цели.

Комиссар закончил свою речь. Кто-то из присутствующих крикнул:

- Не сомневайтесь, товарищ батальонный комиссар, отомстим за Федорова, будем бить гадов по-балтийски!

Люди действительно не жалели сил и в боевой работе, и в учебе. Стреляли мы не слишком часто: в среднем один раз в неделю, а то и в десять дней. Снаряды, как я уже говорил, приходилось экономить. Нам не выделяли второстепенных целей. А зимой этими главными целями были либо батареи, обстреливавшие Ленинград и находившиеся на дальности нашего огня, либо опорные пункты противника в пределах фронта, обороняемого Ижорским сектором.

Промежутки между стрельбами не были для батарейцев отдыхом. Ни на день не прекращалась у нас боевая учеба. На каждый день составлялся учебный план, нарушить который могла только боевая тревога. План предусматривал либо занятия и тренировки по специальности, либо отработку приемов наземной обороны тактические занятия, стрельбы из личного оружия. Составлял я план и для себя. Мне ведь тоже надо было учиться, вникать в тонкости сложной техники, освежать в памяти училищные знания и идти дальше, до деталей, которые не мог предусмотреть даже подробный учебный курс материальной части артиллерии.

Кроме того, в распорядок дня входили ежедневный уход за техникой, осмотр и проверка всех узлов и механизмов. Ну и разумеется, бойцы несли дежурную и дневальную службу, различные специальные вахты, заступали в боевое охранение на рубежах ледовой обороны.

В 6 часов утра нас поднимал сигнал побудки. Начиналась физзарядка. Потом утренний туалет. Все это делалось пунктуально, как и в мирное время, без скидок на холод и слабость, порожденную хроническим недоеданием. Это не было данью формализму или чересчур ретивому солдафонству. Весь опыт армейской и флотской жизни говорил о том, что в трудных условиях соблюдение крепкого порядка и дисциплины, разумно подобранные физические упражнения, внимание к гигиене и к внешней опрятности более всего поддерживают нравственное и телесное здоровье. Стоит поддаться ложной жалости, ослабить требовательность и контроль, дать людям излишний пассивный отдых, и они утратят духовные и физические силы, распустятся, потеряют критическое отношение к себе. Даже вполне посильные задачи станут им не по плечу.

Ведь и в страшных тисках ленинградской блокады выживал, как правило, тот, кто не терял самодисциплины, следил за собой, двигался "через не могу". Таких людей не настигала апатия, безразличие к жизни, влекущее за собой смерть.

У нас, понятно, положение не было столь критическим. Мы, как ни как, получали фронтовой паек. Но и нагрузка на бойцов ложилась немалая. К примеру, матросы в погребах и в перегрузочных отделениях должны были быть готовы в любой момент начать ворочать полутонные снаряды. Большой затраты сил требовало выполнение и других боевых обязанностей. А калорий, получаемых с пищей, было для этого маловато. Потому-то и приходилось особенно придирчиво следить за тем, чтобы жизнь и служба шли в четком ритме, не дающем людям расслабляться.

После бритья и умывания проводился утренний осмотр внешнего вида краснофлотцев. Вслед за завтраком, с которым расправлялись мгновенно, начинался рабочий день. Сначала - приборка и проверка техники, потом занятия.