Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Служить можно везде, — скромно ответил Мышецкий. — Да и жизнь в провинции дешевле. Квартира казенная. Дрова бесплатно. Переезд за счет министерства. Как-нибудь…

— Ну а я разве отговариваю? — Вульф придвинул к нему палисандровый ящик с сигарами, похвастал: — Вот именно эти, прошу… «Корона Британии», сорок два рубля полсотни. С ума можно сойти… Только для избранных!

Они молча раскурили сигары, и Вульф приступил к делу:

— Итак, чем я обязан?

— Осип Маврович, — начал Мышецкий с чувством, — я хотел бы служить отечеству от души, на совесть…

— А как же иначе? — возмутился Вульф.

— Со знанием дела, — подчеркнул Мышецкий, — без дряблого дилетантства!

— Милый князь, — воскликнул Вульф, — это как раз то, что требуется в наше проклятое время!

— А потому, — закончил Сергей Яковлевич, — помогите мне ознакомиться с Уренской губернией заранее. Дорога предстоит дальняя, времени для чтения достаточно… Куда же вы, Осип Маврович?

Но Вульфа уже не было: он исчез под столом, долго сопел там от напряжения и брякнул перед князем два огромных тома.

— Вот вам материалы о переселенцах, — сказал он, сияя. — Это, пожалуй, первое, с чем вам придется встретиться.

— Беру, — обрадовался Мышецкий. — Но война, кажется, затормозила переселение хлеборобов?

— Затормозила — сие верно, — согласился Вульф. — Но остановить тягу людей к хлебу не смогла. Захотят ли люди воевать дальше. — Вульф не знает, но то, что они будут кушать хлеб, это я знаю точно: будут, подлые!

— Там, кажется, можно встретить засоление почвы, — напомнил Мышецкий. — Нет ли чего? А заодно и по родовому праву среди кочевых народов? Найдется?

— Как не быть? У бедного Вульфа все есть… Дальше!

— Генерал Аннинский, Семен Романович…

— Мой старый покупатель!

— Так вот, он гонит сейчас дорогу через пески куда-то к черту на кулички…

— На Казир-Тушку, — пояснил Вульф. — Стыдно не знать!

— Тогда отложите, Осип Маврович, о строительстве насыпей и мостов на полупустынных почвах.

— А знаете ли вы, — смаковал свои познания Вульф, — что в Уренске большая тюрьма для пересыльных арестантов? Советую взять последние отчеты тюремного комитета, не пожалеете!

— Беру.

Далее Вульф отщелкивал цены на счетах, сердито выкрикивал, словно ругался:

— Транспортабельность чаевых товаров… Там как раз перевалочная база чайной фирмы Иконниковых!

— Беру.

— Удешевленное строительство холерных бараков для пустынных местностей?

— Беру.

— Вопросы санитарии в быту оседлых кочевников?

— Беру.

— «Беру да беру…» А деньги у вас, князь, имеются? Мышецкий откинулся на спинку стула, расхохотался:

— Нету денег, Осип Маврович! Совсем нету денег…

— Ну вот. Я так и знал, — не обиделся Вульф. — Ладно, говорите, куда переслать книги… Потом рассчитаетесь!

Осип Маврович воровато оглянулся на двери и зашептал:

— Только вы меня, голубчик, не выдавайте… Одному вам, как благородному человеку.

— А что такое? — спросил Мышецкий.

— У меня, — подмигнул ему Вульф, — есть такая книжонка, что… куда там Гомеру!

— Да? А что за книга?

— Секретные лекции охранного отделения. Характеристики всех партий, биографии главарей революции, уйма сведений… А вам, как губернатору, все это надо бы и знать!

— Во сколько вы их цените?

— Двести — не меньше.

— Бога-то побойтесь, — сказал Мышецкий.

— Бог? — спросил Вульф. — Бог сам дрожит от страха… Печаталась-то эта книжонка под наблюдением самого Лопухина! Жандармы и набирали. Как тиснули сорок экземпляров — так и набор разворотили. Страху-то натерпелись, пока вынесли.

— Надо посмотреть, — задумался Сергей Яковлевич. — Все-таки что ни говори, а — двести рублей…

Вульф звонко захлопал себя по толстым ляжкам:

— Двести рублей! Ай-яй… Что вы, князь, двести рублей не заработаете?

Пришлось взять. Целый воз литературы, набранной в долг, Вульф обещал сегодня же переправить на товарную станцию для погрузки в вагон.

На прощание Осип Маврович сам застегнул на князе шубу.

— Берегите себя, — посоветовал вкрадчиво. — Сейчас на Руси нет положения хуже, чем губернаторское!

Воронье кружилось над оголенными парками, от фортов Кронштадта наплывал на побережье далекий и ровный гул. Фонтаны не работали, и Петергоф напоминал скорее заброшенную дачную местность.

Но по улицам этого «Российского Версаля», скакали с пиками наперевес казачьи разъезды. Время было тревожное, обагренную кровью империю зябко лихорадило — и симпатии Николая II отныне были на стороне верного казачества.

Кончились те блаженные времена, когда русские императоры запросто фланировали по Невскому, кланяясь дамам. Отец его, Александр III, уже накрепко затворился в Гатчине, где в перерывах между запоями играл на тромбоне. Как указывала, по смерти его, иностранная печать: «Это был первый русский император, который умер на троне естественной смертью — от алкоголизма».

Теперь и он, Николай II, прятался по загородным дворцам да покалывал по утрам дровишки. Чего уж там греха таить — неуютная и тревожная жизнь была у последнего русского императора!..

Вдоль трельяжной решетки «Монплезира», куда подъехал Мышецкий, казаки гарцевали уже с ружьями, поставив приклады себе на колени, дулами кверху, сведя крючковатые пальцы на боевом взводе.

В небольшой гостиной, отведенной для ожидания, Сергей Яковлевич застал только двух придворных — адмирала Григоровича и золотопромышленника Базилевского, недавно прибывшего из Сибири. Откуда-то из кухни наплывали запахи пищи — весьма несложные (чуть ли не гречневой каши).

Сложенный из кирпича «Монплезир»,