Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Дождь над Парижем уже стихал, когда отряды внутренней стражи строились на широком плацу. Рато тут же разбил когорту на части и, держа перед собой план действий, разработанный генералом Мале, быстро ориентировался:

— Лейтенант Пожо! Вы занимаете здание имперского банка… Капрал Бижу! Вам в парижское казначейство… Лейтенант Ренье! Вам состоять при ратуше на Гревской площади…

Батальоны выступили. Все заставы Парижа были закрыты, чтобы никто не смог убежать и никто бы не смог прийти на помощь бонапартистам в случае их сопротивления.

Бутри быстро разлакомился на власть. Нет, он — конечно же — не прогадал: к чертям всю гордую латынь, старикашку Цицерона и нудные лекции. Он дубасил в массивные двери:

— Откройте, или взломаем сами…

В сопровождении отряда полиции Бутри с ходу вломился в здание префектуры. Господин Паскье был отличным чиновником и потому всегда приступал к своей должности еще засветло. Сейчас он уже поучал секретаря, как правильнее чинить перья, чтобы они имели должное острие, не царапали бумагу:

— Тогда при нажиме перо скользит как по маслу, а спинки букв приобретают элегантную выпуклость… Тут же и ворвался к нему Бутри, словно бомба.

— А-а, ну, конечно! — заорал он с порога. — По всему видно, здесь еще блаженствуют при старом рухнувшем строе!

— Вы кто такой? Кто вас пустил сюда?

— Император убит! — выпалил Бутри, вскрывая пакет с указом. — Прочти, негодяй, и доверься благородству моих солдат, которые проводят тебя до казематов Ла-Форса…

Паскье всплеснул руками, как удивленная женщина:

— Но разве я виноват, что наш император скончался?

— Нечего было тебе торчать тут при живом императоре!

— Я вынужден протестовать. Это уже беззаконие.

— Эй, — повернулся Бутри к солдатам. — Ну-ка, тресните его по черепу, чтобы он не слишком заговаривался.

Один из солдат шагнул к префекту тайной полиции и буквально исполнил волю своего начальника. Паскье выпал из кресла.

— Тащите его, — велел Бутри; потом, распаляясь гневом, он обратился к солдатам с речью. — Граждане! — воззвал Бутри, указывая на хилого плачущего человека. — Вот он перед вами — душитель свободы, враг нации! Не верьте его слезам: сама история жестоко мстит ему сейчас за весь долгий перечень преступлений, свершенных им в угоду абсолютизма.

— Граждане, — вступился за себя Паскье. — Я не виноват… Клянусь своими детьми — это ошибка! Не виноват…

Но солдаты оказались решительны:

— Все так говорят, когда делать нечего! Пошли… Паскье увели, и Бутри присел к столу, блестящая крышка которого еще хранила тепло рук арестованного. С поклонами вошел секретарь, выложив перед Бутри горстку очиненных перьев.

— Заточил, как было ведено, — сказал он с подобострастием. — Какие у вас будут еще распоряжения?..

Одновременно был поднят из постели и Демаре, занимавший должность начальника Особого отдела при министерстве полиции. Обязанный вскрывать тайны заговоров, уж он-то, казалось бы, предвидел события заранее. Но Демаре не смог предвидеть, что его схватят за ноги и потащат из постели, как лягушку…

— Что ты делаешь? — заорал он на офицера Десятой когорты. — Какое ты имеешь право арестовывать меня, самого Демаре! Я тебя, сукина сына, завтра же отправлю в Кайенну!

У офицера отец умер в Кайенне, и это решило судьбу Демаре. Офицер схватил его за глотку:

— Придушу сразу! Довольно ты издевался над честными французами. Дайте ему штаны… и тащите прямо в Ла-Форс!

— Что случилось? — попятился Демаре.

— Республика! — гордо отвечал офицер когорты. — Ты арестован не мною, а народом… Посидишь — станешь умнее…

Демаре и Паскье встретились у ворот Ла-Форса.

— Паскье, ты что-нибудь понял в этой истории?

— Понял только одно — императора не стало.

— Для нас, Паскье, добром это не кончится.

— Да! Судьба империи была и нашей судьбой… Мишо де Бюгонь приветствовал их дружеским поклоном.

— Обещаю вам самые удобные камеры, — посулил он от чистого сердца. — До этого в них сидели два генерала — Гидаль и Лагори. Будьте любезны проследовать за мною…

Демаре отвечал майору бранью:

— Не издевайся! Неужели ты нас посадишь?

— Сажаю не я, — ответил комендант, — я лишь охраняю посаженных. Ничего, утешил он, — и здесь люди живут.

Перед взором Паскье, словно пасть чудовища, открылась скважина секретной камеры, и он в ужасе разрыдался:

— Боже милосердный, за что?.. За что мне это?

— Ну, сударь, — сказал де Бюгонь, — с таким настроением вступать в тюрьму не советую. Тут и без вас горя хватает…

Затем, оставив всякую сентиментальность, майор де Бюгонь достал ключи, и за верными псами империи сухо щелкнули замки. Дома коменданта ожидала жена.

— Бедный Мишо, ты сегодня еще не выпил кофе.

— Все некогда. Наливай поскорее… Чувствую, день будет горячий. Интересно, кого привезут следующим?

Итак, Париж понемногу уже переходил в его руки. Мале выслушал о занятии банка, казначейства и городской ратуши, велел Бутри оставаться на посту префекта, а сам верхом поскакал к Вандомской площади, где его ожидал Боккеямпе. На этой же площади размещался штаб парижского гарнизона, а неподалеку жил командующий войсками генерал Пьер Гюллен…

Скромный часовщик из Женевы, работавший потом в прачечных Парижа, этот Гюллен был когда-то приятелем Мале. Вместе ходили на штурм Бастилии, плечо к плечу шагали в боевых походах. Но теперь рубаха-парень стал графом империи Наполеона, женился на гордой аристократке, верой и правдой служил престолу, и Наполеон высоко ценил службу Гюллена; там, где требовались особая твердость и жесткие меры, там всегда появлялся граф Гюллен, рука которого карала беспощадно. Взята Вена — Гюллен губернатор Вены, пал Берлин — Гюллен комендант Берлина. «Я иду на Москву, — говорил Наполеон на прощание, — и