Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Пропадешь, сотник! — крикнул Дениска, и есаул прилег под пулями, дополз до среза фаса, примостился поудобнее, чтобы все видеть вокруг.

— Мати моя дорогая! — невольно ахнул есаул. — Такого-то и батька мой, наверное, не видывал!..

Даже нервы Ватнина — уж на что они были крепкие! — тряхнуло как следует, когда он осмотрелся вокруг. На соседнем кладбище кишели среди могильных столбов тюрбаны воинственных кочевников. Враги лезли по горе из зловонных развалин Нижнего города и, экономя порох, пока еще не стреляли. Через речку же толпами валили редифы и, шумно разбрызгивая воду, замутили течение реки на целую версту.

— Я не вижу белого флага! — сказал Пацевич. — Какой бедлам… Что хоть творится там, кто мне ответит?

Тихо подвывая от собственного бессилия, Пацевич вбежал в прохладную мечеть, коротко глянул на густую лавину врага и сразу же в испуге выскочил обратно на двор.

— Я кому сказал — не стрелять! — заорал он на солдат, приникших к бойницам. — Господа офицеры, вот плоды вашего безделья! Прекратите эту дурацкую стрельбу! Сейчас же… Карабанов, вы меня слышите?

Андрей стоял в полной растерянности — все казалось ему бредом, дурным сном. Его кружило в каком-то вихре, и мелькали перед ним орущие лица солдат и казаков, лошадиные морды и знамена: один стрелял, другой закапывал винтовку.

— Карабанов, — настойчиво повторил Пацевич, — не стойте как пень… Вы же смелый человек!

На этот раз подействовало. Андрей встряхнулся от осевшей на плечах пыли и кусков штукатурки, вдруг злобно рявкнул на Пацевича, как на собачонку:

— Что вам еще от меня надобно? Я никуда не пойду… И пусть меня рубят на сто кусков, но я не предатель!..

— Ты это мне, подлец?..

Такого лица у Пацевича еще никто не видел: брови его, как две густые ширмы, опустились книзу и почти закрыли ему глаза. Полковник пригнулся — нащупал рукою тяжелый ноздреватый булыжник.

— Это мне-то? — снова просипел он, надвигаясь на поручика. — Мне?.. Ах ты, гвардейская потаскуха! Ты говоришь это мне… мне, который расхлебывается сейчас за все ваше распутство!

Карабанов отскочил в сторону:

— Бросьте камень!

Хаджи-Джамал-бек перехватил руку полковника.

— Не надо быть женщиной, — сказал он. — Турки будут стрелять, сердар, потому что солдат не слушался тебя: видишь — флага-то нет!

Адам Платонович выпустил камень из пальцев.

— Ты-то мне и нужен как раз, — ответил он, задыхаясь. — Они все переврут, сделают не так, а ты сможешь… Беги на стенку… Беги наверх и скажи туркам: если они выпустят нас из крепости со знаменами и оружием, мы согласны отдать им весь город. Пусть он сгорит. А мы уйдем… Уйдем отсюда к черту! Слышишь?

На дворе цитадели появилась плачущая Аглая — ее сразу же затолкали, закружили в столпотворении бессмысленной толкотни.

— Братцы, — слышалось вокруг, — куды нам?

— Говорят, на построение!

— А турка-то не помилует!

— Предали!..

Хвощинская простерла вперед руки.

— Стойте… да стойте же вы! Боже мой, ради чего? — крикнула она в гневе. — Опомнитесь, люди! Ведь столько было уже жертв… И все это отдать теперь даром? — Она подняла с земли брошенную кем-то винтовку, насильно всучила ее в руки молодого солдата: — Стыдись! Стыдись, что я должна просить тебя об этом. Я-то ведь не умею стрелять — я женщина…

Карабанов отыскал в суматохе своего денщика татарина Тяпаева, который уже седлал для него Лорда, и потащил его за собой.

— Никому не верю теперь, — сказал поручик. — Ты, парень, слушай, что Хаджи-бек сейчас орать будет… Мне передай… А не так передашь, так я тебя, косого, тут и похороню!

Хаджи-Джамал-бек уже взобрался на стенку фаса и, махая руками, орал в галдящую толпу, чтобы его выслушали. Лазутчик не сразу добился тишины, но в него не было сделано ни единого выстрела.

— Мюждэ! Мюждэ! — радостно сообщил он.

Вслед за словами Хаджи-Джамал-бека в толпе осаждающих послышался ликующий рев.

— Что он сказал? — спросил Карабанов.

— Урусы, кричат, сдаются. Урус драться устал, домой хочет идти… Сейчас, говорит, вам Пацевич-паша ворота открывать станет.

Из толпы выскочил здоровенный гигант кузнец — в парчовой рубахе, со знаменем в руках. Засучив рукава и подняв над собой лезвие джерида, он заорал что-то в ответ, и Карабанов заметил, как в страхе отшатнулся его денщик-татарин, — понял.

— Слова его кислые, — перевел он поручику. — Мы их в крепость пускай, а они резать нас будут. Головы, кузнец сказал, вон там будут в кучу складывать…

Карабанов достал револьвер, прицелился.

— Вот с этой головы мы и начнем! — сказал он, громыхнув выстрелом, и кузнец в красной рубахе покатился под откос, не выпуская джерида.

Тем временем Пацевич вломился в каземат, вдоль стен которого горбились потные спины солдат, бивших из ружей по туркам.

— Вы слышали приказ? Отставить стрельбу! — Полковник отдирал солдат от амбразур, выбивая у них из рук оружие.

Стрельба в каземате смолкла, и полковник кинулся на соседний двор, где солдаты, пристыженные Хвощинской, снова покрывали турок дружными залпами. Враг уже плотно обступил цитадель, а напористые кочевники, невзирая на пули, ломились со стороны кладбища прямо в ворота.

— Ты куда лупишь, стервец? — остановился Пацевич перед ефрейтором Участкиным.

Тот повернул к нему грязное, испещренное потоками пота лицо, прохрипел:

— Не сдюжить… Так и прут, ваше высокобла…

Пацевич — хрясть ефрейтора в ухо, бац — во второе.

— Понял, болван, что значит приказ?

Он схватил