Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Потом штабс-капитан сказал:

— Не знаю, как вам, поручик, а мне легче дышится здесь, нежели в столице. Вояка-то я, честно говоря, больше кабинетный, и воевать мне еще не приходилось. Но эта война, которая начнется не сегодня, так завтра, целиком отвечает моим стремлениям. Можете смеяться надо мной, но я завидую славе Пеко Павловича, братьев Каравеловых, генералу Любибратичу и смерти Христо Ботева!

Карабанов поежился: он знал наперечет балерин Москвы и Петербурга, но эти славянские имена ничего ему не сказали. Некрасов же объяснил молчание поручика иначе.

— Вас коробит мой пафос? — спросил он. — Только не думайте обо мне дурно. Нет, я совсем не склонен к выспренности, Карабанов, и не собираюсь прибивать щит к вратам Царьграда. Но, ей-богу, я буду счастлив хоть чем-нибудь помочь делу освобождения славян… А вы?

— Я об этом не думал, — увильнул от ответа Карабанов.

— Напрасно. Советую подумать…

Штабс-капитан сидел в жестком английском седле, накрытом дешевым вальтрапом из бурки, управляя лошадью с помощью казачьей уздечки. Карабанов опытным глазом определил в Некрасове спокойного и грамотного кавалериста.

— Эта война будет честная, — продолжал штабс-капитан, помолчав. — Самая бескорыстная для России из всех войн, какие только она вела. Тут уж нам с вами о крестах мечтать не придется… Однако, — показал Некрасов на вершины Агрыдагского перевала, — уже скоро стемнеет, а мы еще на середине пути!..

Охота в этот день не удалась: путь был долгий и трудный; присутствие женщины заставило офицеров избрать окружной (более легкий) путь в объезд горного перевала; в диком буковом лесу тропы были завалены стволами деревьев, рухнувших под зимними ветрами, лошади сильно притомились. Уже совсем стемнело, когда всадники добрались до лагеря, разбитого казаками, которых Ватнин еще сегодня утром заранее выслал к месту охоты.

— Станишные! — окликнул их есаул, выпрыгивая из седла. — Барсюков-то еще не вспугнули?

Из потемок выступила приземистая фигура урядника.

— Да не сумлевайся, Назар Минаич, — сказал Трехжонный. — Мы уже и лежку отметили. Эвон, к ручью-то у них тропа пробита… Дениска вот у нас только запропал куды-то! Намаялись, его искавши.

— Это какой же Дениска? — встревожился Карабанов. — Уж не нашей ли сотни, Ожогин, что мне коня отходил?

— Он самый, ваше благородие. Ожогин и есть, земляк… Как в воду, сучий пес, канул!..

Штоквиц услужливо подал Хвощинской руку, провел ее к костру, от которого с треском разлетались жаркие, веселые искры.

— Прошу, — сказал он, — не угодно ли стакан лафиту?

— Господи, как хорошо-то! — вздохнула Аглая, протягивая к огню свои маленькие ладони; над пламенем они засветились изнутри теплой розовой кровью, и Андрей отвернулся…

Офицеры, отпустив лошадей, сгрудились вокруг костра, и небеса, излучавшие до этого призрачный свет, вдруг замкнулись над ними глухим черным куполом.

— Вот и ночь, господа, — почти с торжественностью объявил Некрасов, снимая фуражку. — Вы посмотрите, какое звездное небо. Словно его густо посыпали солью. Этакий черный каравай и… с солью!. — Он рассмеялся чему-то.

В кустах ворковал об уюте походный самовар. Трехжонный поставил на огонь чугунок с кашей.

— Тихо, тихо! — похлопала в ладоши Аглая. — Кто-то кричит вдалеке.

Прислушались. Певуче рокотал в камнях ручей, сонно перешептывались камыши, — и вдруг ветер, рванувшись из соседнего ущелья, донес чей-то отчаянный вопль; Карабанов невольно передернул плечами, зябкая дрожь ночного страха остудила спину.

— Куда же делся Дениска? — сказал он. — Может, он и кричит нам?

— Не, — отозвался урядник, — то не Дениска… Эвон, за горою, тут недалече, деревня молоканская. Это, ваше благородие, сторожа кабанов диких стращают, чтобы они своими харями кукурузу не перекопали…

Вскоре к костру присоединился еще один казак — конопатый Егорыч, ходивший отыскивать Дениску. Оказалось, что Егорыч еще в полдень пошел вместе с ним в лесок, неподалеку отсюда, и на одной тропе они заметили какого-то зверя…

— А шут его ведает, што за зверь, — нехотя рассказывал Егорыч. — Сам-то по себе вроде бы как волк, а вроде и нет. Хвост этакий пушистенький. Сам на бегу-то уж скор больно. И полоса на хребтине. Дениска сдуру и погонись за ним. А ружьишки у нас здеся остались. Животная — от нас. Потом — юрк куда-то. Глядим — в нору. Дениска, дурак, за ним. «Тащи, говорит, Егорыч, винтовку, а я его, стерву, тута караулить до тебя стану!» Зверя-то, значит. Я и побег. А потом, хоть казните меня, хошь так оставьте, забыл я место это. Туды-сюды — не могу вспомнить…

— Ну и дурак! — хмуро заключил Ватнин, мешая в чугунке кашу. — Иди, конопатый, опять, шукай Дениску. Ежели в Игдыр без него возвернемся, так тебе до смерти без урядницких лычек хаживать. Давай вот, топай, на самовар-то не оглядывайся!

— Погоди, — сказал Карабанов и, перехватив тревогу во взгляде Аглаи, немного оттаял душой. — Погоди, погоди… Я тоже пойду с тобой…

Вернулись они через час, мокрые от ночной росы, вконец измученные, расстреляв в темноту ночи все патроны. Но той пещеры, в которой остался Дениска сторожить диковинного зверя, они так и не отыскали; на выстрелы казак тоже не откликался.

— Ты скажи хоть, какой это зверь был? — спросил у казака Штоквиц. — Может, он давно уж сожрал вашего Дениску?

— Может, и сожрал, ваше благородие, — покорно согласился Егорыч. — Зверь, он такой… Понятия слабого: ему што генерал, што казак, што барыня. Он все сожрет. А только и Дениска, ваши благородия, уж неумен больно: рази ж можно в жилье к зверю сигать?

— Молчал бы уж, хрыч старый, — отмахнулся Ватнин и, облизав ложку, треснул казака по лбу.

Аглая весело рассмеялась, но, встретившись глазами с Карабановым, смолкла и уже ни разу не посмотрела в его сторону. Снедаемый досадой и обидой на женщину, которая открыто сторонилась его, Андрей — назло себе — не пошел спать