Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Уже перестали кричать «ура», проламывались с молчаливой яростью. Мордвинов перестал отдавать команды, понимая, что сейчас они ни к чему, — каждый шел за ним, делал то, что делал он. Этот угрюмый скалистый берег, в который они вцепились, выходя из соленой пены, был для них клочком родной русской земли, и никакие контратаки егерей не могли сбросить десантников обратно в море.

— Ни шагу назад! — кричал Ярошенко. — Вперед!..

Под куполом неба повисли громадные люстры осветительных снарядов, и ночные бомбардировщики с черными крестами на крыльях прошлись над полосой побережья. Первые бомбы глухо рванули землю, посыпались камни, горячо полоснули воздух осколки.

— Стой! Все равно — стой! — приказал Мордвинов.

Тяжелый взрыв обрушился рядом, отбросил его в завал снега, кто-то протяжно застонал. Проносясь над головами десантников, самолеты кружили, утюжили землю бомбами, тупо щелкали по камням пули. И когда они улетели, чей-то голос на плохом русском языке крикнул:

— Уходи, или плохо вам будет!..

Но десантники снова рванулись вперед, просачиваясь между дотами, перелезая через ряды колючей проволоки, огнем и штыком утверждая за собой отвоеванное пространство. Мордвинов шел со своим взводом, ощущая во всем теле какую-то необыкновенную легкость, и ему казалось, что с каждым шагом он становится легче и легче. В этот момент все мысли куда-то отошли, осталось только ожесточение, холодное и тупое, оно убивало мысли, но зато придавало сил, делало его упрямым и яростным.

— Дорога! — выкрикнул кто-то, но это была еще не дорога, а только высота, прикрывающая подходы к ней.

Ярошенко стал взбегать на крутизну сопки, белевшей кое-где пятнами снега; ветер гнал в низину сладковатый дым, — это егеря, сидевшие в блиндажах высоты, жгли трескучий полярный вереск.

Задыхаясь и обрушивая ногами камни, с ходу брали высокий крутой подъем, но вот откинулись заслонки амбразур, пулеметы заработали одновременно. Десантники залегли, потом стали отходить. Мордвинов, вжимаясь в расщелины, тащил раненного в ноги своего бойца.

Внизу его окликнули:

— Лейтенант, к капитану!..

Ярошенко лежал на снегу и судорожно перебирал пальцами отвороты шинели, точно пересчитывал пуговицы. «В грудь», — догадался Яков, присел на корточки, тронул тяжелеющую руку капитана:

— Слушаю вас…

Ярошенко слегка повернул голову, каска скатилась с его головы, и только сейчас Мордвинов заметил, что ремешок каски перебит, подбородок капитана тоже в крови.

— Принимай командование, — тихо сказал Ярошенко. — На дорогу… Выходи на дорогу… во что бы то ни стало…

Рука капитана выскользнула из ладони Мордвинова, легла на снег — широкая, темная. «Оба мальчишки… Орут, наверное», — вспомнил лейтенант и поднялся на ноги.

— Слушай меня! — громко обратился он к бойцам. — Если меня убьют, как убили капитана, вы отомстите за меня.

— Ясно, командир!

— Тогда — пошли!

И снова рушатся под ногами скользкие от крови камни, харкают прямо в лицо одуревшие пулеметы, мечутся клубки взрывов, хрипят и орут раненые. Вперед, вперед, черт возьми! Неужели враг не слабее нас — нас, пришедших с океана?

Молчите, раненые, потом мы перевяжем ваши святые раны, но только не сейчас. Сейчас мы заняты делом, самым страшным из всех дел на земле, — военным делом!

Мы открываем дорогу на Петсамо…

Мордвинов не помнит, сколько прошло минут или часов. Но зато на всю жизнь ему запомнился этот момент: он стоит на вершине горы, а в глубокой низине узкой змейкой вьется среди скал дорога, ведущая на Петсамо.

Сверре Дельвик

Директор акционерного общества столичного транспорта господин Букнхеймс в глубоком раздумье остановился возле окна рабочей конторы. Во дворе трамвайного парка, образуя запутанные лабиринты, сходились стальные кольца рельсовых путей. По крышам вагонов, стоявших на ремонте, косо хлестал осенний дождь; зато под навесами цехов серели броней немецкие танкетки — трамвайные мастерские Осло выполняли срочный заказ гитлеровского рейхскомиссара.

— Но вы понимаете, что это невозможно, — сказал Букнхеймс, поворачиваясь к своему посетителю. — Я вполне солидарен с благородным движением Сопротивления, однако… Вы сами видите, как охраняется парк!

Сверре Дельвик, одетый в узкий мундир немецкого интенданта, сидел в глубоком кресле, его левая рука в черной перчатке уютно покоилась на подлокотнике.

— Об этом вы не тревожьтесь, — ответил он учтивым тоном. — От вас, херра Букнхеймс, требуется лишь одно: поставьте этот вагон в цех, где сосредоточена немецкая техника. Остальное пусть вас не касается…

Директор утонул с головой в кресле напротив, так что виднелась теперь только его румяная лысина, покрытая легким золотистым пухом; потом он выпрямился, придвинул коробку с немецкими сигарами.

— Если бы я был полновластным хозяином… Но вы сами видите, надо мною стоит директорат. Немецким инженерам важнее ремонтировать танкетки, чтобы бросить их в Лапландию против русских, и потому они оставили нам право чинить трамваи под открытым небом.

Дельвик рукой в черной перчатке похлопал по краю стола — звук получался неживой, деревянный.

— А если, — сказал он, — мы разобьем вам этот вагон так, что его надо ставить на капитальный ремонт?.. Тогда вы поместите его в цех?

Букнхеймс долго молчал, внимательно следя за тонкой струей дыма, лениво уплывавшего к потолку, потом вдруг весело рассмеялся:

— Хорошо, разбивайте эти вагоны, разносите весь парк к черту, все равно наше общество прогорит