Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Сережка нажимает гашетку, самолет гудящим факелом пролетает над мачтой. Видно, как летчик пытается выровнять машину, но, поднявшись немного кверху, она снова падает вниз.

И наконец, точно плоский камень, брошенный кем-то по воде, самолет делает несколько прыжков по гребням волн и начинает тонуть. На глазах у людей открывается прозрачный купол кабины и, выпутываясь из лямок, на фюзеляж вылезает человек в кожаном комбинезоне. Самолет быстро уходит под воду, а на волнах подпрыгивает круглая голова летчика…

Никольский потерял сознание сразу же, как только понял, что бой выигран.

— Не везет нашему командиру, — сказал Ромась, — второй поход — и второй раз его пули не минуют…

Сережка с трудом поднял тяжелую, точно разбухшую руку, но взглянуть на рану почему-то боялся.

— Федюнька! — окликнул он Крылова — Посмотри-ка, что-то с рукой у меня нехорошо…

— Ну, что там у тебя? Давай снимай бушлат… Э-э-э, брат, — протянул матрос, — да как же ты стрелял? У тебя осколок сидит. Вот видишь, он через турель прошел — ослабел, а то бы… Больно?

— Вытащи к чертовой матери!

— Я зубами. Можно?

— Валяй! Только скорее!..

Крылов вытащил осколок:

— Вот, полюбуйся!

— Выкинь за борт! И перевяжи…

Немец, подплыв к катеру, цеплялся за борт скрюченными пальцами. На его плече топорщился перевитый золотым шнуром погон оберста.

— Что, полковник, студеное наше море? — спросил Сережка, помогая здоровой рукой вытянуть летчика на палубу.

Немец стянул с головы шлем, размашисто стряхнул с него воду. Он был невысок ростом, худощав, на вид ему можно было дать лет сорок. На низкий, выдвинутый лоб оберста свисала мокрая, косо подстриженная челка.

Достав платок, Штюрмер вытирал кровь с раненой шеи и равнодушно посматривал на матросов.

Вспоминая школьные уроки по немецкому языку, Сережка сказал:

— Сейчас мы вам сделаем перевязку.

Неожиданно оберст заорал, выпучивая глаза:

— Я член национал-социалистской партии Германии и не позволю врагу бинтовать мои раны. Хайль!..

— Ах, вон он какой! — вскипел торпедист Фролов. — Тогда запрем его, ребята, в гальюн: пусть там «на толчке» кричит свои хайли да хохи. Ничего, не подохнет! И обыщем как следует.

Спокойно стоял матерый нацист, когда отобрали у него парабеллум. И весь взвился на дыбы, когда Ромась расстегнул ему тужурку. Но крепки матросские руки, сорвавшие с груди оберста ожерелье из темных и гнилых волчьих зубов.

— Плохой ты ас, полковник, если в амулетки веришь, — сказал Сережка, и немца увели…

А боцман лежал, вытянувшись между торпедными аппаратами, и чья-то рука уже закинула его брезентом. Сережка встал на колени и открыл лицо старшины. Тарас Григорьевич был как живой, только нос у него по-мертвецки заострился, а глаза, прикрытые тяжелыми веками, казалось, все еще смотрят вдаль. «Сынок, взгляни, что-то грудь жжет», — вспомнил Сережка и, сдержав слезы, закрыл боцмана брезентом.

— Веди катер, — сказали ему, — больше некому…

Мотористы дали ход.

Внутри катера раздался настойчивый стук. Пришел Ромась, держа в зубах ленты бескозырки, чтобы ее не сорвало ветром.

— Поди успокой оберста, — сказал он, — а я постою за рулем…

Когда к Никольскому вернулось сознание, он в первую очередь вызвал к себе Сережку.

— Это ты, боцман? — спросил он, чуть повернув голову к двери.

Сережка шагнул к койке:

— Вы ошиблись, Глеб Павлович. Это я, Рябинин.

— Ты будешь хороший боцман, — улыбнулся Никольский. — А я вызвал тебя вот зачем: когда подойдем к пирсу, доложи контр-адмиралу обо всем, а я… я не могу сегодня…

— Есть! — ответил Сергей.

Никольский закрыл глаза, долго лежал молча.

Потом спросил:

— Где идем?

— Проходим мыс Цып-Наволок.

— Катер сумеешь ввести в гавань? — спросил лейтенант.

— Сумею. Сделаю все, как вы учили.

— Дай воды.

Стуча зубами по железному ободку кружки, офицер напился и в знак благодарности коснулся руки юнги.

— Ты, Сергей, мне нравишься, — сказал он.

Сережка смутился:

— Я, товарищ лейтенант, не делаю ничего особенного.

— Это верно. — Никольский улыбнулся усталой улыбкой. — Все у тебя получается очень просто и… как-то очень хорошо, мой милый…

Вскоре «Палешанин» миновал остров Кильдин и, рыча приглушенными моторами, вошел в Кольский залив. Чайки летели навстречу, волны сделались глаже и слабее. По обоим бортам поплыли скалистые берега. Разворот — и катер входит в узкий каменистый рукав гавани…

— Ромась, садись за пулемет! — говорит Сережка, уводя катер от разрушительных бурунов.

Затянутая сизым дымком гавань неожиданно открывается за поворотом, плотно заставленная кораблями. Сережка видит на причале сутуловатую фигуру контр-адмирала и направляет катер прямо к нему, вводя «Палешанин» между бортами кораблей.

Рев моторов внезапно стихает, и тогда над гаванью наступает тишина, прерываемая только криками чаек да плеском воды о камни. Быстро ставится трап. Сережка дует в свисток, отдавая команду «смирно», а сам начинает подниматься на причал.

Санитары уже выносят из рубки катера Никольского. Носилки, покачиваясь, плывут вдоль причала. Контр-адмирал движением руки