Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Скоро она сидела за столом рядом с рыбацким председателем, и они дружно беседовали.

— Я уже слышал, — говорил Левашев, — вас шхуна интересует, что в Чайкиной бухте на обсушке стоит… Зачем она вам?

— Угу, — отвечала Рябинина, дуя на ложку. — Она — что, вашему колхозу принадлежит?

— Да бес ее знает, кому она принадлежит!

— Почему так?

В разговор неожиданно вступила жена Левашева:

— Только потому и считается за нами эта шхуна, что была выкинута на берег недалеко от нашего колхоза. А так — какой с нее толк? Промышлять на ней не пойдешь, больно хитра, никто и капитанствовать не возьмется. Вот и стоит без дела!..

— Так, значит, не нужна вам эта шхуна?

— Может, после войны и понадобится, — ответил Левашев. — Леса-то нету кругом — на доски переведем…

— Ну, ладно…

Ирина Павловна, машинально оглядев стены избы, завешанные плакатами, остановила свой взгляд на большой диаграмме выполнения плана и вдруг всплеснула руками совсем по-женски:

— Боже ты мой, ну и кривуля же у вас! Это почему же так? Шли, шли — и вдруг сорвались!

Жирная красная черта диаграммы напоминала дугу, которая ровно шла на подъем, переваливая за сто восемьдесят процентов плана, а потом скатилась на девяносто и несколько месяцев подряд дрожала, делая незначительные скачки вверх, точно не могла преодолеть начального падения.

— Девяносто процентов! Так в войну работать нельзя, товарищ председатель.

Левашев покраснел, словно мальчик, который раньше получал одни пятерки и вдруг принес домой позорную двойку.

— Да. Уж так, товарищ Рябинина, случилось. Висит эта кривая на стене, точно хребет переломанный, и не выпрямляется.

— В чем же дело?

И Левашев объяснил: в начале войны зашел в бухту «страшенный» косяк сельди, пожрал все, что было, а выхода найти не мог и сдох, лежит на дне, гниет: с тех пор и другая рыба в бухту не заходит…

— Пробовали в открытое море выходить, — рассказывал Левашев, — нас обстреляли… Так это не все, товарищ Рябинина. Появились в бухте морские ежи, жрут падаль и сами тут же дохнут. На несколько лет вода отравлена.

Ирина встала, натянула на голову платок:

— Чего же вы раньше не сообщали мне об этом? Надо выйти на середину бухты, закинуть сеть, а там посмотрим…

Они прошли на берег, сообща столкнули на воду тяжелый баркас. Левашев с готовностью поплевал на свои мозоли, но Рябинина велела ему садиться за рулевое весло.

— Я хочу немного размяться, — сказала женщина. — Черт знает какая жизнь! Половину дня сидишь, как чиновница, за столом. Перекуриваешься на разных дурацких совещаниях…

Левашев смотрел, как умело, по-матросски сноровисто гребла Рябинина — весла отлетали назад в полный мах, она не страшилась ложиться плечом на планширь, брызги, вылетавшие из-за борта, ее не пугали — она даже не жмурилась от них. Скинула пальто — дышала полной грудью.

— Я так думаю, — говорил Левашев мечтательно, — что, коли нашего брата вовсю берут, значит — наступление скоро. И не где-нибудь, а здесь вот, у нас.

— Может быть, — согласилась Рябинина. — Мне муж рассказывал, что здесь наступать будет очень трудно. Немцы забились под землю — у них даже машины под землей разъезжают. Туннели разные, подвесные дороги. Весь берег испоганили! А вы, Левашев, офицер?

— Что вы, какой из меня офицер! Я — простой солдат…

На середине бухты забросили сеть и вытащили на борт шевелящуюся кучу морских животных. Ирина Павловна ловко разобралась в этой живой груде руками, особенно внимательно рассматривая ежей, напоминавших большие ананасы, сплошь усеянные длинными коническими шипами. У некоторых иглы были прижаты к телу — эти ежи были уже мертвы, и когда Рябинина смотрела на них, лицо у нее озабоченно хмурилось.

Ежи шевелили шипами, ползали по днищу баркаса. Она заглянула в сеть — там лежала рыба с легкими следами гниения. Сеть была затянута липким налетом икры: каждая икринка — новый еж…

Ирина Павловна сполоснула за бортом руки, сказала:

— Теперь гребите к берегу… Ну, что я вам могу сказать! По-моему, положение спасти еще не поздно. Бухту очистим, а что касается шхуны — мы ее заберем от вас: она нужна нам…

Вечером она уже возвращалась в Мурманск, увозя с собой толстую тетрадь в полуистлевшем кожаном переплете. Это был «Вахтенный журнал бытности», найденный когда-то Левашевым на шхуне.

Через несколько дней Ирина Павловна была в кабинете главного капитана флотилии.

Напротив нее в кресле сидел Дементьев, затянутый в китель, прямой и спокойный.

— Слушаю вас, Ирина Павловна…

— Сначала я хочу поговорить по поводу низкого уровня улова рыбы в колхозе «Северная заря».

— Мне это известно, — улыбнулся Дементьев. — К сожалению, ничем не можем помочь. Придется ждать, пока весь этот завал сельди сгниет, тогда в бухте снова начнется жизнь.

— Но, Генрих Богданович, вам придется ждать несколько лет.

— Почему?

— Да потому, что недаром наше море зовут Студеным: гниение в холодной воде происходит очень и очень медленно.

— Это, пожалуй, так, — согласился главный капитан. — Но мне уже докладывали, что в бухте появились морские ежи. Они съедят дохлую сельдь и, словно добросовестные санитары, очистят бухту. Как видите, Ирина Павловна, все обстоит очень просто: природа строит препятствия и сама же их уничтожает.

— Генрих Богданович, — сказала