Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

знает своих цыпляток. Подсудимая никогда не была в числе моего выводка, и в этом я клятвенно заверяю суд присяжных заседателей. А как попала ее фотография в коллекцию Зойки Ермолиной, этого объяснить не могу. Но эта Зойка привыкла собирать всякие картинки и даже фантики от конфеток… Что с нее взять, если она попросту недоразвитая!

Самая безобразная страница из дела Ольги Палем была вырвана и уничтожена стараниями Николая Платоновича.

Одесситы удалились, провожаемые шушуканьем публики, в чем-то уже разочарованной. Но встреча с ними, как и новое предъявление злополучной фотографии, вызвали в Ольге Палем сильное нервное содрогание, что мгновенно насторожило Карабчевского, который счел нужным сразу вмешаться:

— Как представитель защиты, я прошу учесть нездоровое состояние подсудимой, дабы со стороны уважаемого председательствующего было дозволено прервать заседание суда…

В один день суд не закончится, а Карабчевский ждал своего звездного часа. Озабоченный, он вернулся домой.

Ольга Константиновна ощутила его тревогу:

— Что-нибудь не так, как ты хотел бы?

— Да нет. Пока все гладко. Но обвинительная сторона имеет немало врагов подзащитной. Явился на суд и какой-то отставной полковник Колемин, которого никто не знал, а что он скажет — бог его знает. Ты же знаешь, я всегда побаиваюсь людей, рвущихся стать свидетелями…

За окнами меркло, и снова ярко разгорались окна в домах, где жили беззаботные, веселые, говорливые люди, которым не угрожали речи прокуроров, которые не нуждались в речах присяжных поверенных… Вечерний Петербург ликовал!

Глава 19

НЕТ, НЕВИНОВНА

Суд длился четыре дня — до 18 февраля, и по мере того, как увеличивалось число свидетелей, то выгораживавших ее, то порицавших ее, голова Ольги Палем опускалась все ниже, а перед судьями опять представали люди, люди, люди, которых она хотела бы забыть, но которых суд безжалостно извлекал из забвения былого и ставил их перед ней напоказ, а она боялась слов о себе — теперь Ольга Палем боялась любых слов!

О, как хотелось ей в эти дни вернуться обратно в тюремную камеру, прислониться спиною к жарким батареям парового отопления, сжаться в комочек и затихнуть, чтобы о ней никто и никогда больше не помнил…

Она оживилась, когда перед судьями предстал отставной полковник Колемин, опиравшийся на костыль.

— Я старый русский солдат, а потому… — сипло начал Колемин, тут же остановленный замечанием Чаплина, что высокий суд интересует совсем другое, в частности отношения подсудимой с господином Кандинским.

Колемин принадлежал к числу тех людей на Руси, которые готовы сражаться за правду-матку, настырно вмешиваясь во все дела, даже очень далекие от их личных интересов.

— Да, — просипел он, сразу начиная злиться, — Ольга Васильевна Попова состояла на содержании Кандинского, да, это так, я не спорю… А куда ей было деваться? Из многих зол она выбрала меньшее, иначе мы бы говорили о ней сейчас как об уличной жрице любви. Одинокая, ни кола, ни двора, бежавшая из родного дома — что она могла поделать, еще девчонка?

— Итак, свидетель, — вмешался истец Рейнбот, — вы подтверждаете, что подсудимая уже в свои юные годы пала столь низко, что охотно пошла на содержание к богатому человеку.

— Кандинский, конечно, виноват в том, что сделал ее своей наложницей, но было бы еще хуже, если бы Ольга Палем попала к другому человеку, — ответил Колемин.

— Как вы сами относитесь к подсудимой?

— С жалостью. С жалостью и уважением.

— Откуда у вас могло возникнуть подобное уважение?

— Просто я не извещен о таких фактах ее жизни, которые могли бы вызвать во мне обратное мнение…

— Хорошо. Продолжайте.

— Так на чем вы меня перебили? Ах, да, вспомнил — о содержании. Поначалу госпожа Попова о нем и не помышляла. Это я, поверьте, сам я настоял на том, чтобы Кандинский не остался свинтусом, а госпожу Попову именно я принудил не отказываться от его мздоимства. Позорно не это, а то, что покойный Довнар не раз прибегал к щедрости Кандинского, не имея на это никаких прав. Вот это — безнравственно!

Павел Рейнбот, исполняя свой долг перед истицей, громко стучал карандашом, потребовав от Колемина:

— Свидетель, не оскорбляйте память покойного.

— Не буду. Но хотел бы изложить перед судом последнее. Я знавал Ольгу Васильевну еще вот такой. — Полковник показал на вершок от пола. — Я знал ее как дочь генерал-майора и предводителя дворянства Таврической губернии Василия Павловича Попова… В этом я уверен! Другое дело, что ее мать, Геня Палем, смолоду очень красивая еврейка, сущая искусительница, была любовницей генерала Попова, а потом возвращена к ее мужу в Симферополь. Так что, — заключил Колемин, — Ольга Васильевна не ошибалась, говоря о своем высоком происхождении…

Судьи переполошились. Карабчевский тоже растерялся.

— Как же эта Геня Палем оказалась у Попова?

— А что тут долго размусоливать, — отмахнулся Колемин. — У нас за деньги и не такое еще возможно…

Вот этого не предвидел никто, и, кажется, не могла предвидеть даже сама подсудимая.

* * *

Был объявлен перерыв, ибо Ольге Палем опять стало дурно. Потребовалось время, чтобы она успокоилась, а публика гуляла в коридорах суда, делясь свежими впечатлениями:

— Какая-то фантасмагория с этим миллионером.

— Попов — такая значительная персона, и вдруг..?

— Господи, да просто шлюха и падшая женщина.

— Но мне ее жалко, она так страдает.

— У меня же ни капли жалости. Так ей и надо!

— Не говорите, дорогая. Все мы ходим под богом.

— Под богом, верно, но ходим в законном браке.

— Карабчевский, вы заметили, еще не вмешивается.

— Готовит бомбу, уж я-то его знаю…

Перерыв закончился. Мужчины, возвращаясь на свои места, бережно откинули края пиджаков или фалды фраков, а дамы расправили оборки своих широких платьев. Корреспонденты вечерних