Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

в Севастополь, светлейший снова углубился в дела — политики и флирта, хозяйства и пиров. Каждую свою женщину Потемкин любил так, будто она была его первая и последняя: «Рисовал я тебе узоры, нашивал бриллианты, я весь тобою наполнен, жалею, что, вспотевши, вчера уехала… Явись снова, прелесть моя воздушная: белое платье покроет корпус, ты опояшь себя поясом лиловым, грудь чтобы открытая, а волосы без пудры, распущенные, сорочка у грудей схватится большим яхонтом. Буду целовать ручки и ножки, а ты забудешь сама себя — я для тебя, красавицы, всем миром стану…»

…Черноморский флот ожидала страшная трагедия!

* * *

Ушаков спал в каюте «Святого Павла» и проснулся рывком, когда в трюмах что-то жалобно всхлипнуло и стало слышно, как потащило по грунту якорь… Эскадра Войновича отстаивалась возле Калиакрии; ветер быстро усиливался; темнело.

— Будить команду и плотников, — велел Ушаков.

Мимо «Святого Павла» пронесло ураганом «Марию-Магдалину», которой командовал наемный англичанин Вениамин Тиздель, на фрегате «Крым» с треском лопнули паруса, обрушило мачту. В грохоте волн четко стучали пушки — корабли взывали о помощи.

— Эй, на руле! — кричал Ушаков. — Против ветра… куда угодно, но держи курс от Туретчины далее!

Эскадру разбрасывало бурей по всем 32 румбам, и корабли, вздымая на обломках рангоута сигналы бедствия, пропадали в гневном кипении моря. Старший плотник доложил Ушакову, что обшивка треснула, в трюмах явилась вода.

— Сам чую, — отвечал Ушаков и ударами ботфорта повыбрасывал за борт ошалевших от ужаса крыс, искавших спасения на палубе. — Всех людей на откачку! Коли насосы забьет, будем ведрами… даже своими шапками черпать! Не подыхать же нам…

…Василий Степанович Попов разбудил Потемкина:

— Ваша светлость, Войнович до вас, проснитесь!

Потемкин посмотрел, как сладко досыпает красавица в его постели, и расцеловал ее в прелестные уста. Взял с вазы грушу и жадно надкусил. Прошел в кабинет, где стоял Войнович — стоял на коленях.

— Не виноват… нет, нет! — запричитал он жалко.

— Ты почему здесь? А где эскадра?

— Не знаю. Нет ее, как нет и флота Черноморского.

— Где же он? — закричал Потемкин.

Войнович держал бумагу с рапортом. Не вставая с колен, он взял бумагу в зубы и подполз с нею к ногам светлейшего. Потемкин вырвал бумагу из его рта, вчитался: «Оный шторм длился пятеро суток, после которого старались с запасными стеньгами и реями спасать суда…» Войнович говорил:

— Это не флот — одни гробы! «Крым» безвестно пропал, а «Марию-Магдалину» затащило прямо в Босфор и выкинуло с Сераля султанского… Вениамин Тиздель сдал шпагу туркам!

Потемкин вцепился пальцами в горло Войновича:

— Задушу! Погубил… весь флот! Где флот?

Лицо адмирала посинело, мертвея в удушье.

— Не я, — хрипел он. — Не я… так богу угодно.

Потемкин разжал пальцы. Попов стоял наготове. Войнович, шатаясь, прошел к столу, выпил водки и осмелел.

— Если б корабли были справно деланы… Туркам флот строят англичане с французами, а на Руси — мужичье окаянное… с топорами…

— Молчи. Ушаков вернулся ли?

— Я видел, как его «Павла» потащило от Калиакрии в море открытое, а фок-мачта уже была сбита…

— Не повезло, — заметил Попов. — Это беда.

— Не беда, а… конец войны, — ответил Потемкин.

Когда Войнович удалился, светлейший не мог сам идти. Попов поддерживал его. Потемкин громко плакал:

— За што мне, хосподи? Все… конец… умереть бы!

Попов усадил его за стол, вставил в пальцы перо:

— Пишите, ваша светлость. Государыне…

Рыдая и разбрызгивая чернила по бумаге с золотым обрезом, Потемкин с трудом складывал раскоряки-слова: «Я стал несчастлив, — сообщил он Екатерине. — Флот Севастопольский разбит… корабли и фрегаты пропали. Бог бьет, а не турки!»

В паническом состоянии он просил отставки, писал о завершении жизни позором, главнокомандование желал сдать Румянцеву-Задунайскому.

Попов оторвал его от стола, рыдающего, сразу постаревшего, ни к чему более не годного. Он довел его до спальни, где сладко досыпала златокудрая молодая красавица.

— Брысь, курва! — спихнул ее на пол Потемкин.

Его свалила боль в печени. Попов велел принести таз, светлейшего мучительно рвало. Потом он откинулся на подушку и замолчал, тупо глядя в расписанный узорами потолок. От вина и еды упорно отказывался.

— А как же дела? — спрашивал его Попов.

— С а м, — кратко отвечал светлейший…

За окнами доцветала, в багрянце и ароматах, благодатная осень. В голове Потемкина родилась ненормальная мысль: гибель фрегата «Крым» он стал совмещать с гибелью Тавриды. И некстати было появление сюрвайера Прохора Курносова.

— Я ж тебя в люди вывел, а ты… — Он осыпал мастера бранью за плохое качество кораблей. — Гнилье… все разломало!

— Нет, не гнилье, — отвечал Курносов. — Надо плавать уметь, тогда бы и не закинуло Тизделя под окошки дома султанского. Вот Ушаков! Его «Павла» от самой Болгарии аж до Сухуми протащило. А им сам черт не брат: по звездам определились, воду откачали, фальшивый рангоут поставили и пришли обратно в Севастополь… сейчас ремонтируются.

Ушаков жив! Но легче Потемкину не стало.

— Крым сдать, — вдруг решил он абсурдно.

— Крым сдать — все сдать, — резко возразил Попов. — Тогда нам лучше совсем не жить, а сразу взять да повеситься…

Все рушилось в