Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

что будет так сладко жить на мерзлых берегах Невы, при дворе Екатерины. Нажрал он себе такое мурло, что брыли щек свисали на кружевное жабо, а ноги стали как тумбы. Еле двигал ими. Купил он себе дом на Ново-Исаакиевской, и, когда его спрашивали, сколько пришлось заплатить за него, Безбородко отвечал по-татарски:

— Чек акче верды (много денег ушло)!..

Выживание Панина из дел иностранных началось уже давно, а теперь он приводил Екатерину в откровенную ярость.

— Какой у меня великий визирь! — бесновалась она. — Испания объявила войну Англии, а я, жалкая султанша, узнаю об этом не из коллегии — из гамбургской газеты… А если бы я газет не читала? Так и жила бы дурочкой — в полном неведении!

Во время антракта в театре Петергофа императрица сама подошла к Гаррису «и, — как докладывал он в Лондон, — с живостью спрашивала меня, не имею ли я курьера, не могу ли сообщить ей подробности… Панин недружественен к нам; он всякую идею получает от его прусского величества». Посол отправил депеши на русском фрегате, который плыл в Англию за коллекцией картин, недавно закупленных для Эрмитажа, но в пути разбился на камнях и затонул, однако депеши из Петербурга удалось спасти. Гаррис предлагал Потемкину отправить эскадру в Средиземное море и очень был удивлен, почему русский Кабинет не внял его совету. В конце июля на маскараде посла отозвал в сторону Римский-Корсаков, просил следовать за ним. Он провел Гарриса в отдельный кабинет и сразу же удалился, из других дверей появилась Екатерина.

— Светлейший сказал, вы хотели видеть меня…

— Да! У меня письмо к вашему величеству от короля.

За стеною гремела музыка, в шандалах оплывали дымные свечи. Как и следовало ожидать, Георг III настаивал, чтобы Екатерина срочно послала эскадру в Средиземное море; король писал: «Не только самое употребление (эскадры), но даже один только смотр, сделанный части морской силы, может возвратить и упрочить спокойствие Европы, уничтожив союз против меня».

— Если бы эту эскадру, — осторожно намекнул Гаррис, — вы укрепили еще и сильною декларацией ко дворам Парижа и Мадрида в выражениях, подобных тем, что испугали Вену…

— Благодарю! — резко прервала его Екатерина, разгадавшая коварный замысел Лондона: стоило русской эскадре появиться в водах Средиземноморья, она объявится там жупелом для флотов бурбонских, а лишнее раздражение Мадрида и Парижа добра России не принесет. Она свернула письмо. — Советую вам переговорить с Потемкиным, у него есть для вас новости…

Светлейший сразу поставил вопрос:

— Когда корабли Кука и Клерка отплыли из Плимута?

— Если не ошибаюсь, два года назад.

— Слушайте, что мне пишут с Камчатки. Охотники за черно-бурыми лисами, побывав на островах Алеутских, слышали от туземцев тамошних, что прошлой осенью они видели незнакомые корабли и людей, говорящих не по-русски.

— Когда их видели? — встрепенулся посол.

— В прошлом году. Очевидно, осенью, ибо здесь писано так: «прежде чем облетели листья, а трава была еще зеленой».

— Надеюсь, их не обидели?

— Нет, им отдали все мясо молодого кита…

«Когда я получил эти сведения, — депешировал Гаррис, — мне тотчас же пришло в голову, что это мог быть только капитан Кук…» И посол не ошибся — это были его корабли. От берегов Камчатки Кук повернул обратно на Гавайские острова, где и нашел смерть. Клерк же снова повел корабли на Камчатку, пытаясь проникнуть в Берингов пролив, откуда вернулся опять-таки на Камчатку, где и умер от воспаления легких. Русские дали англичанам 20 голов рогатого скота, подарили им дойных коров, чтобы больные матросы имели свежее молоко. Потемкин распорядился: «Отпущенный провиант и скот принять на счет казны. Но так как путь в Камчатку стал иностранцам уже ведом, то привести ее в ОБОРОНИТЕЛЬНОЕ положение». Не знали, где взять пушек, Екатерина велела писать в Иркутск:

— Пусть собирают пушки по всей Сибири.

— Там найдешь пушки… времен Ермака да Дежнева.

Екатерина сказала, что слухи из Вены оказались верны: к нам выезжает граф Кобенцль — комедиант…

— Уж мы с тобой посмеемся на славу!

Но скоро ей пришлось плакать: Римский-Корсаков был уличен в том, что изменял ей с графиней Строгановой. Императрица под сильным дождем, без кареты — пешком, дошла до дворца графов Строгановых, занимавшего угол Невского и Мойки. Александр Сергеевич встретил свою царственную подругу одетый по-домашнему, с трубкой в руках, водил ее по своей картинной галерее, просил постоять перед полотнами Тинторетто и Боттичелли. Хотя Екатерине было не до искусства, она восхитилась головой ребенка, написанной кистью Грёза.

— Кто это, Саня? — спросила она.

— Мой сыночек — Попо.

— Саня, — сказала Екатерина, — желаю тебе сохранить мужество, которого мне так не хватает сейчас… Знай, дружок: твоя подлая жена изменила тебе с моим негодяем Корсаковым.

— А я, Като, уже давно знаю об этом…

В бильярдную комнату, завешанную картинами и рыцарскими доспехами, вбежал резвый мальчик с курчавыми волосами, и Екатерина сразу узнала его — по картине Грёза. С большим материнским чувством, всегда любившая детей (только чужих!), императрица подхватила его на руки, расцеловала, заплакала.

— Милый Попо, — ласкала она ребенка. — Попо!

Пройдет срок, и этот мальчик во фригийском колпаке будет штурмовать Бастилию, а она (именно она) и сошлет его.

Дикими красками пишется иногда жизнь человеческая!

* * *

Людвигу фон Кобенцлю суждено ехать в Россию — посланником. Внешний облик этого молодца заставлял всех радоваться, что у него нет потомства, но именно благодаря безобразию Кобенцль делал успешную карьеру, ибо скверная наружность не внушала соперникам опасений. Был он рыжий, толстый, подслеповатый, мнил себя гениальным