Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Дорогой ты мой, — сказал ему Салтыков, — не я это придумал, а другие, умней меня… Иди и бери Туртукай снова!

Тут же присутствовал и Потемкин, захохотавший:

— Чудеса, на постном масле… Бьют нас — не добьют!

Суворов был настолько слаб, что два гренадера держали его под руки. Он не выдержал — заплакал:

— Будто издеваются надо мной! Туртукаишко поганский взял — и под суд угодил. Теперь, за взятие Туртукая награжденный, снова брать его обязан… А как брать-то нонеча?

Теперь брать труднее. Сари-Махмед укрепил форты заново, накопал вокруг ложементов, а стерегли Туртукай уже 8 000 турок. От слабости Александр Васильевич говорил шепотом — адъютанты переводили его шепоты в крики.

— Господа, — сказал Суворов офицерам, — я ведь всего не знаю, да и знай я все, мне каждого из вас за полчаса не научить. Чаю, у каждого своя голова на плечах имеется… Пошли-ка с богом!

Вырвавшись из рук поводырей-гренадеров, больной, он кинулся в лодку, казаки налегли на весла — началось! Высадившись, сразу атаковали, и вера Суворова в победу передалась другим: брали шанец за шанцем, турки отбегали все дальше и дальше… Этого позора не стерпел Сари-Махмед: на великолепном скакуне, держа в руке зеленое знамя, он повел спагов в атаку. Каирский баловень судьбы был разряжен в пух и прах, красив как петух, — тут его и похоронила русская пуля… Суворов выбрался из ложемента:

— Ребята, только вперед! Сейчас все наше будет…

Туртукай снова был взят. Румянцев в самых черных красках обрисовал перед Екатериной положение своей армии и заявил так: возможно, что ему лучше сдать главнокомандование, пусть на его место назначат кого-либо другого (понимай — Суворова!). «Находят недостаток в моих способностях, — писал он, — и называют меня человеком, видящим во всем одни трудности». Но в жалобах своих он перешел норму и даже Кагульскую победу признавал ничтожной, сознательно унижая себя. Екатерина отвергла все его претензии к отставке — Кагул в мире оценивался высоко, — отвечала фельдмаршалу с ядом: «Верю усердию, но люди судят по делам …»

На берегах Дуная завязывались сложные узлы страстей человеческих. Но как бы теперь ни интриговали завистники, как бы ни ворчал неулыбчивый Румянцев, вся армия, от барабанщика до генералов, теперь разом ощутила главное — Россия породила нового полководца, в девизе которого начертано: смерть или победа! Суворов, еще не великий, становился значительным…

Потемкин спросил его: как живется во славе?

— Оженюсь я, — отвечал Суворов. — Мне того, вроде бы, и не шибко надобно, да батюшка велят… Как батюшки ослушаться?

Румянцева он мог ослушаться, а вот батюшки — никогда. Но в его представлении и жена не могла ослушаться своего мужа. Уже тогда складывалось несчастье гениального человека. Никогда не битый врагом, он всегда будет избит жизнью… А кто из великих бывал счастлив? Что-то не помнится таких удивительных случаев.

Глава 3

Дворяне шли на флот чаще поневоле, ибо карьера на волнах давалась труднее, денег платили — кот наплакал, да и плавания надолго отрывали от блеска екатерининского двора, который офицеров флота обычно игнорировал. Иное дело — граф Андрей Разумовский! Какой-нибудь запселый Мамаев к сорока пяти годам еле выгребал в лейтенанты, а он, сиятельный отпрыск гетмана, в двадцать лет уже капитан-лейтенант, командир пакетбота «Быстрый»… На ревельской пристани, едва освещенной подвесным фонарем, Андрей Кириллович разорвал пакет, полученный из Петербурга. Цесаревич Павел писал ему: «Дружба Ваша произвела во мне чудо: я начинаю отрешаться от моей прежней подозрительности… Как мне было тяжело, дорогой друг, быть лишенным вас в течение всего этого времени». Капитан-лейтенант, ухмыльнувшись, скомкал письмо генерал-адмирала и сунул в карман мундира. Из потемок пристани к нему шагнула коренастая фигура капитана Круза — героя Чесмы:

— Готовы ли на «Быстром» поднять паруса?

— Так точно, — отвечал молодой граф Андрей…

После того как матросы треснули его веслом по голове, Круз изменил к ним свое отношение, сделавшись любимым командиром на Балтийском флоте. Сейчас под его флагом образовалась флотилия из трех кораблей — для встречи невест цесаревича Павла Петровича. Не миндальничая с графом, Круз деловито сказал:

— Вы следуете за мною в кильватер до Любека! Я забираю на борт принцесс, а ваш пакетбот доставит их багаж…

Круз в любое время дня и ночи мог говорить о ветрах на всех румбах, о пальбе плутонгами по бортам противника, о том, как избавлять корабли от крыс, клопов и тараканов, но любой дурак поймет, что эти насущные темы для кают-компании никак не могут быть использованы в общении с заморскими принцессами. Потому-то, когда в Любеке на палубу флагмана ступили девицы Гессен-Дармштадтские с их ландграфиней-матерью, капитан первого ранга сознательно уступил первенство графу Разумовскому — придворному.

С этого момента и началась удивительная фабула…

Перед капитан-лейтенантом принцессы — как жалкие нищенки, едва сумевшие наскрести деньжат на дорогу. Он соответственно и вел себя — как барин перед низшими. Его жесты повелительны, речь указующа, а улыбки снисходительны. Этого превосходства, может быть, не заметил Круз с его прямотой морского характера, но ландграфиня Гессен-Дармштадтская сочла капитан-лейтенанта главным в свите, которую Екатерина выслала ей навстречу. Три невесты цесаревича охотно учинили реверанс перед обаятельным офицером с широко расставленными глазами… Внимание