Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Брюсша поняла: Васильчиков — лишь случайный эпизод, и долго корнет не удержится, ибо в любви без фантазии делать нечего.

— А когда ты решилась на это, Като?

— Когда сильно рыдала, прощаясь с Орловым…

— Мужчины верно делают, что слезам нашим не верят!

На это Екатерина ничего не ответила.

Глава 8

Для переговоров с турками избрали захудалое местечко Фокшаны; здесь Потемкин повидал своего племянника Александра Самойлова, рожденного от сестры Машеньки. Было чуточку странно, что его боковое потомство, быстро произрастая, уже в люди выходит. Самойлов, живой круглолицый парень, секретарствовал, с дядюшкой во всем соглашаясь. Потемкин сказал ему, что хотя газеты сюда редко доходят, но за политикой он все-таки наблюдает.

— И я против торопливого мира! России одного мира маловато, надобны результаты… А Румянцев вбил в голову себе, будто турки столь войною истощены, что на любые условия смирятся. Не верю, — сказал Потемкин. — А ты каково мыслишь?

— Императрица, по мнению Обрескова, выставила условия к миру жестокие. Алексею Михайловичу будет нелегко.

— Румянцев члены свои уже расслабил, — договорил Потемкин. — Может, неудача в Фокшанах и взбодрит его на Дунае?..

Обресков встретил Орлова на окраине Фокшан, опираясь на палочку, поседевший; фавориту было неловко слушать, как он вспоминает Петербург своей молодости, еще времен Анны Иоанновны.

— Питера теперь и не узнать, — отвечал он.

— Что ж, — понурился старик. — Тридцать лет провел на чужбине, здесь даже петухи кричат по-иному, иначе и псы лают…

К сожалению, им предстояло терпеть за столом конгресса Цегелина с Тугутом; Орлов обдал их презрением.

— Охота вам, господа, — сказал по-немецки, — в такую даль от жен и деточек ехать, чтобы чужие дела судить.

Послы враждебные от упреков не отмолчались:

— Мы прибыли ради добрых услуг вашей милости…

Забыв наставления Екатерины, пренебрегая советами Обрескова, фаворит хотел ошеломить конгресс кавалерийским наскоком, напористо заговорив о независимости Крымского ханства, а турецкий посол Элгази-Абдул-Резак сразу дал вежливый, но твердый отпор.

— Твое условие, — сказал он, — породит в мусульманском мире два халифата: один в Стамбуле, другой в Бахчисарае, но падишах Мустафа — тень Аллаха на земле, да продлятся дни его до скончания мира, пока небосвод падет на всех нас, ничтожных, — никогда с тобою, о мудрейший эфенди, не согласится…

Немецкие послы чуть не аплодировали.

— Если мы собрались для того, чтобы добыть мир для России и Турции, — не вытерпел Обресков, — то нам не пристало рыться в кошельке короля Густава Третьего, гадая на пальцах, сколько он задолжал Франции, и мне безразлично, какая сейчас погода в Мадриде… Мы хлопочем только о мире, а вы, господа, — о чем?

Решительно он потребовал удаления послов Австрии и Пруссии с конгресса, а они на Потемкина указывали:

— Разве он политикой ведает? Мы не знаем его.

Резак-паша и сам понимал, что немцы миру мешают.

— Одноглазый от самого Румянцева, — сказал он. — Достаточно, что мы его знаем, а другим знать необязательно…

Турки относились к Потемкину с уважением, ибо слава его партизанских рейдов дошла и до страны османлисов. Алексей Михайлович Обресков дружелюбно спросил турок:

— За что вы подарили Вене три миллиона флоринов?

— Об этом, Алеко, ты нас лучше не спрашивай…

Турки приуныли и стали покладистее. Но Обресков не мог устранить с конгресса князя Орлова, который лез на рожон, бравируя мощью — своей личной и русской, государственной. Алексей Михайлович стал просить Румянцева, чтобы укротил фаворита. Правда, фельдмаршал во многом и сам зависел от капризов Орловых при дворе, но сейчас, поправ все мелочное, ради дела важного решил Гришку одернуть как следует:

— Видишь ли, князь, слава — снедь вкусная и никогда не приедается, но гляди сам, как бы тебе касторку не принимать.

Орлов стал угрожать (щенок кидался на волкодава).

— На что ты меня стращаешь? — осатанел Румянцев.

— Пугать не стану — повешу! — отвечал Орлов.

Фельдмаршал громыхнул тяжким жезлом полководца:

— Вот этой дубиной да по горшку бы тебя… Кто кого скорее повесит? За тобою лишь свита хлипенькая, а за мной армия целая. Ежели переговоры сорвешь, я их без тебя сам продолжу …

Перемирие кончалось в сентябре, а в августе турецкие дипломаты вдруг сделались непреклонны, ни в чем русским не уступая. Это было непонятно! Чтобы отвлечь Обрескова от мрачных подозрений, Потемкин с племянником залучили его в фокшанскую харчевню для ужина. Дипломат вкушал пищу неохотно и брезгливо, постоянно помня о главном. Встревоженный, он вдруг сказал:

— А ведь что-то случилось.

— Где? — перепугался Самойлов, наполняя чарки.

— Руку дам на отсечение, что Швеция стала турок мутить, — догадался Орлов.

— Если в войну и Швеция вмешается, — сказал Потемкин, — тогда нам не только руку, но и голову на отсечение класть…

Но разрушил Фокшанский конгресс сам Гришка Орлов! Курьер из Петербурга доставил известие, что постель Екатерины занята другим. Неизвестный «доброжелатель»