Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Вечером Потемкина поманил к себе Алехан.

— Во! — показал он ему кулак. — Не крой чужую крышу, тогда и своя протекать не будет. Понюхай, чем пахнет…

От кулака исходило нежное благовоние пачулей — самых дорогих духов Парижа, настоянных на травах заморского Цейлона.

Глава 11

Швейцарец Пиктэ — гигант с руками гориллы, имевший лицо мрачного злодея, — прятал под кафтаном острую испанскую наваху. Никто не догадывался, что, будучи секретарем Орловых, Пиктэ — тайный телохранитель Екатерины, а заодно ее соглядатай за плутнями тех же Орловых… Екатерина частенько была очень откровенна с Пиктэ, и сегодня в его присутствии она разорвала письмо, составленное для ублажения Версаля:

— Конечно, неотправленные письма всегда честнее и содержательнее отправленных. Но пока версальской политикой ведает герцог Шуазель, мутящий турок, нам дружбы с Францией не видать. Кстати, если барон Бретейль вернулся из Варшавы, я его приму…

Нуждаясь в русской боевой мощи, Версаль и Вена на время войны с Фридрихом притворились, будто допускают русских в семью европейских народов. Но теперь вчерашние союзники хотели бы загнать Россию в дальний угол международной политики. Франция утвердила императорский титул лично за Елизаветой, но герцог Шуазель не признавал титулатуры имперской за Екатериной…

Бретейля она встретила почти игриво:

— Однако, друг мой, Россия не такова, чтобы в театр идучи, на галерке сиживать, — уготована нам ложа имперская… Правда ли, что вы надеетесь, дожить до революции в России, а день возникновения ее сочтете для себя днем счастливейшим?

— Да, революция в России неизбежна.

— Я буду счастлива видеть ее сначала во Франции.

— Сначала пронаблюдаем ее в России.

— Не будем ссориться, — ответила Екатерина. — Вам известно, что все эти годы, с первого же дня моего пребывания в России, я только и делала, что стремилась к занятию престола?

— Вы слишком доверительны, — усмехнулся Бретейль.

— Благодарите меня за это! А зачем скрывать, что я счастлива? Моя империя велика и могуча, она обладает всем, что надо для занятия первого ранга в Европе.

— О, как вы скромны! — уколол ее посол Версаля.

— Пусть герцог Шуазель и дальше бубнит в салонах Парижа, что я выскочка. Но для тех, кто разгадал мой характер (как разгадали его вы, Бретейль!), все происшедшее в России должно казаться явлением закономерным… Так и быть, — сказала она, — открою маленькую тайну: мне нужно хотя бы пять лет мира.

— Забавно! А потом станете воевать?

— Я не вижу достойных противников. Правда, мой супруг за шесть месяцев правления своего порядком извратил политику кабинета, и мне предстоит многое усердно исправлять…

Бретейль вернулся в посольство и созвал секретарей:

— Милые Рюльер и Беранже, срочно запросите у герцога Шуазеля новые шифры. Екатерина сейчас слово в слово процитировала мое высказывание о скорой революции в России… Я много бы дал, чтобы узнать, кто из русских академиков расшифровал нас?

— Может, Ломоносов? — подсказали атташе.

— Вряд ли. Он сейчас много болеет…

Екатерина пригласила вице-канцлера Голицына:

— Михайлыч, желательно наблюдать за кознями не только бретейлевскими, но и его секретарей, которые, чую, не зря по домам вельможным тут шляются, всякие шкоды вынюхивают, а потом, чего доброго, вранье свое опубликуют. Глаз да глаз!

Екатерина перебирала на столе бумаги с таким же усердием, с каким рачительная хозяйка на кухне переставляет посуду. В политике она симпатизировала Англии, Фридриха II называла «Иродом», а Панин внушал императрице, что союз с Пруссией сейчас все-таки важнее, нежели вражда с нею:

— Оставим Пруссию — яко стрелу, торчащую из окровавленного сердца Марии-Терезии: цесарцы венские тоже враги нам немалые…

Теплые дожди обмывали медные крыши вельможных домов столицы, каскады воды бушевали в трубах и водостоках, плотники набивали обручи на новенькие бочки, казначеи сыпали в каждую по 5 000 рублей серебром — для метания в народ московский, народ строптивый и непокорный… Близилась осень. Екатерина часто спрашивала Бецкого — что пишет ему Федор Волков?

— Феденька уже в Москве, сбирается представить вас в мистерии «Торжествующая Минерва», и для сей Минервы уже подобрал девку пригожую из крепостных графа Шереметева…

Сенату она велела тоже ехать на коронацию:

— Дабы веселье перемежалось заботами государственными.

Перед дипломатами Екатерина всячески афишировала свою активность:

— У меня здоровье молодой ослицы, и с пяти утра до шести вечера я принадлежу моим подданным. Пусть в Европе все ведают, от королей до нищих, что престол российский восприяла я не ради персональных удовольствий…

В канун отъезда на коронацию Панин доложил императрице, что хан Крым-Гирей поднял свою конницу и прошел через степи, как черный смерч. Это известие ошеломило Екатерину:

— Неужели прошел по нашим владениям?

— Да! А при хане-разбойнике состоял ради консультаций военных прусский резидент Боскамп — вот что для россиян несносно.

Екатерина заварила для себя кофе покрепче:

— Этого болтуна фон дер Гольца — ко мне!