На берегу великой реки - Павел Лосев

– Вот навязался на мою голову, окаянный, прямо спасу нет!

– Кто это, дядя Трифон? Кого ты бранишь?

– Жеребец тут один есть. Молоденький. Аксаем кличут. Вишь всю муницию изорвал. Такой озорной, такой непутевый!

Коле любопытно посмотреть. И он зашагал в конюшню, сопровождаемый заботливым напутствием Трифона:

– Ты, Миколай Лексеич, остерегайся его. Подальше держись. Как бы не куснул, проклятущий!..

Аксай, рыжий и узкомордый жеребец с коротко остриженным хвостом, сердито бил копытами по деревянному настилу.

Постояв около Аксая минуты две, Коля вышел на улицу. А Трифон уже не один. На толстом сосновом бревне сидел Кузяхин отец – охотник Ефим с трубкой во рту. Он старательно высекал огонь из кремня.

– И ты бы присел, Миколай Лексеич, – проговорил Трифон. – В ногах правды нет… Аль торопишься?

Куда торопиться! Дома все спят. Он сел на краешек бревна. Ему хочется послушать Трифона. Тот всегда так интересно рассказывает про войну с французами.

Ефим с ожесточением ударил по кремню шероховатым куском железа. Густо посыпались мелкие искры. Трут загорелся. Потянуло запахом жженой ветоши. Подавая горящий трут Трифону, Ефим со вздохом произнес, должно быть, продолжая разговор:

– Огонь да вода – нужда да беда!

– Что правда, то правда, – согласился Трифон, – огонь жжет, вода заливает, беда бьет – нужда поджимает. Такое уж наше мужицкое дело-положение.

Из трубки повалил дымок. Затянувшись три раза подряд, Трифон передал трубку Ефиму. Они курили по очереди.

– А ты не особенно к сердцу принимай, что тебя посекли, – успокаивал Трифон. – В нашем деле-положении к этому привыкать надо. Везде бьют. В солдатах я был – пороли, домой вернулся – опять же порют.

Ефим закачал головой:

– Было бы за что бить. А то ведь из-за какой-то несчастной куницы. Ежели бы не я, ушла бы она беспременно. Скок на дерево – и поминай как звали.

С опаской глянув на Колю, он полушепотом добавил:

– Ох, лютой он у нас! Ох, лютой!

– А где лучше-то найдешь? – дымя трубкой, ответил Трифон. – Какой сапог ни надень, любой жмет.

Коля чувствует, что речь идет об отце. Но заступаться за него не хочется. Зачем?

Сплюнув на испачканный навозом снег, Ефим спросил:

– Слышал, что в Плещееве-то приключилось?

– В каком Плещееве? – поднял бровь Трифон.

– Да князя Гагарина имение. От Ярославля верст тридцать.

– А-а! Князя Гагарина кто не знает. Ну и что?

– Так вот, – продолжал Ефим, – в Плещееве в этом самом мужики силу свою проявили.

Трифон пододвинулся ближе:

– То есть как – силу?

– А очень просто. Замучил их барин. Что ни день, то на конюшне дерут. Вот терпели они, терпели, а потом собрались всем миром и пошли в город к губернатору, с жалобой.

– Поди-ка, смельчаки какие! – изумился Трифон. – Что же губернатор-то им сказал?

Ефим вздохнул:

– Вертайтесь, сказал, обратно к своему барину и будьте у него в полном послушании, потому он вам от бога даден. «Помилуйте, кричат мужики, замучил он нас». А губернатор снова: вертайтесь да вертайтесь! Но мужики никак не отступают, своего требуют. Тут губернатор солдат с ружьями на них – опять не отступают! «Выпороть их, бунтовщиков, всех до единого!» – кричит губернатор. Выпороли! На Сенной площади в Ярославле, перед всем народом. А мужики обратно уперлись на своем. Взбеленился тогда губернатор и приказал сим же часом угнать всех в Сибирь…

– А все-таки не сдались! – с восхищением закачал головой Трифон. – Выходит, герои… Это я понимаю. Ай да мужики!..

Коле не удалось дослушать разговор до конца. От крыльца дома долетел голос няни:

– Николушка! Куда ты делся ни свет, ни заря? Маменька беспокоится. Простудишься.

Мать действительно, была не на шутку встревожена.

– И что это за манера – прямо с постели, полуодетым на улицу? – сердилась она. Но, поцеловав румяные, пышущие морозной свежестью щеки сына, успокоилась…

В этот день Александр Николаевич не пришел в Грешнево. Отец еще вчера послал ему предупреждение, чтобы он не являлся больше в усадьбу. Занятий сегодня не будет.

– Разрешите нам с Андрюшей сбегать на Самарку. На санках покататься. Ну, пожалуйста, мамочка, – начал упрашивать Коля.

– С Андрюшей? – беспокойно глянула на старшего сына Елена Андреевна. – Так далеко?

– Что вы, что вы, мамочка, это же совсем близко! А Андрюша совсем здоров. Ну, спросите его.

– Хорошо, хорошо, разрешаю, – со вздохом согласилась мать. – Только ненадолго. Скоро вернется отец.

С радостным визгом и шумом мальчики начали одеваться.

Чтобы попасть к крутому берегу извилистой речки Самарки, надо выйти через ворота на большую дорогу, миновать замерзший пруд, кузницу. Но у Коли есть другой, более короткий путь. Еще прошлым летом он проделал в заборе потайную лазейку. Через нее удобнее попадать в деревню, к закадычным друзьям-приятелям. Правда, сейчас к лазейке пробраться довольно сложно: в саду снегу по самый пояс.

За забором ползла свежепротоптанная дорожка. Вся она изрезана полозьями санок.

– Ага! – обрадовался Коля. – Савоська уже там. – И он показал рукавичкой на рябые полосы в снегу. – Это его корзинка, смотри, как нацарапала.

Еще издали увидели они деревенских ребят, толпящихся на берегу Самарки. Слышались оживленные крики, смех. Коля прибавил шагу, Андрюша едва успевал за ним.

Первым их заметил Кузяха.

– Ура! Николка-иголка идет! – весело загорланил он, бросая шапку в воздух.

– Ну, ты! Чего над самым ухом орешь? – заворчал на Кузяху Митька Обжора, сын старосты Ераста. – Обрадовался, сам не знает чему. Будто сто лет не видались.

Но Кузяха не обратил внимания на Митьку. Будто и нет его.

– Давай скореича сюда, – звал он Колю. – Ух и покатаемся.

А Митька завистливо гундосил:

– Гляди-кась, у них санки новые. Ишь, какие голубенькие, ишь…

– Вовсе и не новые, – вступился в разговор Савоська. – Это старые дядя Трифон покрасил. Правду я говорю, Алеха?

– Правду! – тоненько раздалось в ответ. Мы вместе с дядей Трифоном красили, я помогал ему. – Это сказал Алеха Муха, самый маленький среди ребят. Он круглый сирота. Отец и мать у него умерли от холеры, и его приютила в своей избе сварливая бобылка Лукерья.

– Ой, батюшки, какой помощничек выискался! – послышался чей-то, еще более тонкий, чем у Алехи, насмешливый голос.

– А ты молчи! Чего нос суешь? Тебя не спрашивают, – повернул голову Алеха. – Шла бы себе в куклы играть. Только все за мальчишками и вяжешься.

Насмешливый голос принадлежал Кланьке Няньке, быстроглазой дотошной девчонке. Рядом с ней стояла черная, как смоль, Лушка Цыганка. Обе они, как и мальчуганы, в рваных отцовских армяках, подпоясанных веревками из мочалы, на ногах – полосатые онучи и стоптанные лапти. Только старые материны платки и выдавали девочек. Впрочем, Алеха Муха тоже в платке, перетянутом на груди крест-накрест. Это не мешало ему, однако, считать себя настоящим мальчишкой и даже изредка колотить Кланьку за то, что она девчонка. Но чаще всего Алехе самому попадало от Кланьки.