Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Он ей сказал, и она заплакала.

Вакцина, камфара, кислород — иных средств лечения не было.

Из поездки срочно вернулся в Харбин Заболотный:

— Илья, ты поступаешь рыцарски, не отходя от Снежковой, но как чумолог ведешь себя неосторожно. Я понимаю твои чувства, но нельзя же столь долго пребывать в противочумном костюме… Кстати, как ты себя чувствуешь?

— Как и все.

Аня при свидании сама сказала ему:

— Илья, спасибо тебе за все. Лучше бы ты ушел…

За ужином он сдержанно кашлянул.

— Ерунда, — сказал он. — Кто из нас не кашляет?

— На анализ! — велел ему Заболотный…

Первый анализ — чисто. Второй — чисто. Третий. Четвертый.

— Продолжайте и дальше, — настоял профессор…

Десятый анализ. Одиннадцатый. Двенадцатый. Тринадцатый.

— Все чисто, — сказал лаборант. — Никакой чумы.

— Хорошо, — повеселел Заболотный. — Ради моего успокоения, голубчик, сделайте четырнадцатый, и на этом закончим…

Четырнадцатый анализ был ужасен.

— Ну, что вы молчите? — спросил Данила Кириллович.

— Кишмя кишит… гляньте сами!

Заболотный навестил Илью, который ему пожаловался:

— Не повезло мне. В такое время схватил простуду…

— Тебе, Илья, и правда не повезло. Мы сделаем, что можем, но больше того, что можем сделать, мы сделать не в силах!

На следующий день в комнату, где он лежал в одиночестве, из Харбина чья-то добрая душа прислала первые тюльпаны.

— Можно, я перешлю их Анечке? — спросил он.

— Не надо! Аня уже вся в цветах…

Ани Снежковой в это время уже не было на свете, но смерть ее решили от Мамонтова скрыть. Юноша весь день лежал тихо, задумчивый, потом постучал в стенку и попросил студента Исаева сыграть ему на гармошке. Через стенку донеслась раздольная песня:

Глухая стенка в рыжей известке отделяла его от поющих.

Это был барьер между жизнью и смертью — уже непреодолимый!

В синеве окон чуялись весенние разливы, чирикали харбинские воробьи, очень похожие на питерских, такие же бодренькие.

Илья попросил бумаги и стал писать прощальное письмо…

Он все понял, когда при нем откупорили шампанское.

Потом начался бред, средь бессвязных слов прорвалось:

— Ну вот, а мы еще ругались из-за трупов…

Это были его последние слова.

Сгустились сумерки, его не стало. В комнату вошел профессор Заболотный, постоял над телом ученика, взялся за письмо:

— Это матери. Продезинфицируйте, пожалуйста…

Была ранняя весна 1911 года; на Невском в Петербурге дворники обкалывали ото льда панели. Шура и Маша Мамонтовы отпросились с уроков в гимназии:

— Нам нужно встретить… брата, его везут из Харбина.

Мать, почернев от горя, надела поверх буклей траурную кисею, взяла за руку Петьку, и всем семейством они отправились на вокзал к приходу дальневосточного экспресса. Старый служака, военный фельдшер в шинели, пропахшей лизолом и карболкой, вышел из вагона, безошибочно зашагал в их сторону.

— Видать, госпожа Мамонтова? — спросил он, понурясь.

Раскрыв чемодан, солдат из небогатых пожиток извлек небольшую урну с прахом сожженного Ильи Мамонтова:

— Он вот здесь. Понимаю — тяжело. А что поделаешь?

Мать, рыдая, отступила назад:

— Шура, Маша… возьмите вы. Я не в силах понять, что произошло. Неужели это все, что осталось от моего Ильи?

Урну из рук солдата перенял сосредоточенный Петька:

— Давайте, я понесу… папу!

Солдат снял фуражку. Говорил, словно извиняясь:

— И письмо от сынка имеется. Профессор две фотокарточки шлет. Здесь вот Илья ваш за тридцать часов до кончины, а здесь — за пять часов, сам просил товарищей сымать его. Вы уж не пугайтесь — урночку и конверт мы продезинфицировали!

Письмо, как и солдат, тоже пахло лизолом и карболкой.

Илья Мамонтов перед смертью писал:

«Дорогая мама, заболел какой-то ерундой, но так как на чуме ничем, кроме чумы, не заболевают, то это, стало быть, чума…

Мне казалось, что нет ничего лучше жизни. Но из желания сохранить ее я не мог бежать от опасности, которой подвержены все, и, стало быть, смерть моя будет лишь обетом исполнения служебного долга… Жизнь отдельного человека — ничто перед жизнью общественной, а для будущего счастия человечества нужны жертвы…

Я глубоко верю, что это счастье наступит, а если бы не заболел чумой, уверен, что мог бы жизнь свою прожить честно и сделать все, на что хватило бы сил, для общественной пользы. Мне жалко, может быть, что я так мало поработал. Но я надеюсь и уверен, что теперь будет много работников, которые отдадут все, что имеют, для общего счастья и, если потребуется, не пожалеют личной жизни…

Жизнь теперь — это борьба за будущее… Надо верить, что все это недаром и люди добьются, хотя бы и путем многих страданий, настоящего человеческого существования на земле, такого прекрасного, что за одно представление о нем можно отдать все, что есть личного, и самую жизнь…

Ну, мама, прощай… Позаботься о моем Петьке!

Целую всех…

Твой Илья».

Когда я много лет назад впервые прочел это письмо студента Мамонтова, оно меня потрясло. Какое мужество! Какое благородство! Какое богатое