Земля русская - Иван Афанасьевич Васильев

Робкий человек боится всякой свежей мысли. Робость обеспечивает ему покой, а он очень обожает спокойную жизнь, без волнений и риска. Не надо думать, что робкий человек — это тихий. Скорее наоборот: он любит шумные кампании, он изобретателен по части «мероприятий» и «починов», он деятелен в речах, энергичен в указаниях. И абсолютно глух к тому, что происходит «внизу», что предлагают практики, что диктует производство. Его робость особого свойства, ее исток материален — личное благополучие, не зависимое от результатов производства, она — чиновничьего происхождения».

Так и видится этот ультрасовременный, улыбчивый, беззастенчивый «робкий человек», не сеющий, не жнущий, а производящий одни, «мероприятия», очень точно изображенный пером публициста.

* * *

Если публицистика еще не высветила во весь рост молодого технического специалиста в деревне — его облик только складывается, — то к другой ведущей фигуре на селе — председателю колхоза — внимание самое пристальное. В очерках Ивана Васильева постоянно действуют, деловито размышляют многие колхозные руководители, писатель дружен с ними, опирается на их незаурядный опыт. Говоря о них, он не скрывает своих эмоций:

«Я люблю их, беспокойных, добросовестных, преданных идее и земле славных мужиков… Их жизнь — одна из лучших страниц в истории нашей деревни. Главная, стержневая черта их характера — брать ответственность за дела на себя. В большом и малом. Каждодневно. Они, сдвинув хозяйство однажды, неуклонно тянут его в гору…»

Писатель отдает предпочтение тем, кто руководит хозяйством бессменно по многу лет. Они, на его взгляд, наиболее устойчивы против шаблонов и скороспелых решений, они умеют вселить в людей веру в успех, проявляют удивительную в их немолодые годы расторопность, а самое главное, они мастера организации труда и управления. И пусть злословят иногда по их адресу: мол, опыт эпохи первых пятилеток и войны не годится во времена научно-технической революции, — ветераны по-прежнему на передовых рубежах современной жизни.

В книге очерков «Беру на себя» есть интереснейшие, полные внутреннего драматизма страницы, открывшие читателям мятущуюся душу одного из ветеранов колхозного движения, деятельного председателя колхоза из-под Ржева Михаила Ефимовича Голубева. В течение года писатель с глубоким знанием дела наблюдал за ходом строительства животноводческого комплекса в колхозе имени Ленина, вел дневник, изучал широкий круг разнообразных экономических, социальных и нравственных проблем в их тесном взаимодействии.

Иван Васильев рассказал, как трудно и сложно вводилось в строй некомплексное, плохо отлаженное оборудование. Главную причину неудачи автор видел в том, что сельская фабрика строилась без увязки и согласования действий многих подрядчиков: «без такой комплексности комплекса не получается». Когда сельскую фабрику наконец пустили, остро встали проблемы еще более сложные: к механизмам и аппаратам пришли люди с психологией, сложившейся в мелком производстве, и оказалась неизбежной ломка привычных трудовых взаимоотношений.

На строительстве калининского комплекса собрались люди шестнадцати различных профессий. Это совершенно особый коллектив, в котором все внове: и техника, и разделение труда. В колхозе — пять тысяч лошадиных сил машинной мощности — это двадцать пять «лошадей» на каждого трудоспособного. Автор обстоятельно обосновывает мысль о том, что необходимо срочно создавать на селе разветвленную инженерно-техническую службу.

«Судите сами, — приглашает к размышлению Иван Васильев, — машинное производство без инженерно-технической службы — это волшебный джинн без заклинателя: сила неимоверная, но не вызволенная из „бутылки“».

…Прошло известное время. Новый комплекс и после изнурительной переналадки оборудования продолжал работать с перебоями: то один механизм выходил из строя, то другой, аварийные ситуации случались постоянно. Надои снизились, план не выполнялся. Председателя колхоза Голубева стали прорабатывать. Особенно драматично сложилась ситуация, когда производственные показатели в работе комплекса резко снизились, начались вызовы в район на «проработку». Коллеги Голубева, привыкшие видеть своего председателя в почете и уважении, только руками разводили: «Слушай, за что тебя так?!» Голубев растерялся, потерял интерес к делу, поник…

Писатель не скрывает, что иногда и его посещает нерешительность: «Я в затруднении: писать о том, что вижу, или не писать?» — признается он в своем дневнике. «Тебе писать надоело, а работать как?» — в сердцах одернул его председатель колхоза. И автор решил:

«Писать! Без скидок на экспериментальность… Нельзя же в конце концов безнаказанно вкладывать народные миллионы во… вчерашний день. И пусть в новых комплексах ошибки, неудачи, трудности не повторяются в той же пропорции. Пусть в каждом новом случае заранее будут учтены все углы, о которые мы набили шишек».

В публицистике авторы почему-то редко возвращаются к своим героям. Иван Васильев счел нужным снова обратиться к событиям в калининском колхозе имени Ленина и к судьбе Михаила Ефимовича Голубева. В своем очерке «Допуск на инициативу» писатель поделился размышлениями о причинах и уроках неудач полюбившегося ему героя. Это аналитическое, проблемное, художественное исследование выходит за рамки частного случая и показывает многосложность проблем нечерноземного села. Все здесь находится в развитии, в движении, все еще не устоялось, идут поиски новых способов хозяйствования и организации труда. В этих условиях особенно досадны недоделки и просчеты, нетерпимы косность, технический консерватизм, формализм и равнодушие.

Так отчего же у героя «глаза будто пеплом присыпало, не загораются они блеском вдохновения»? «Голубев увял потому, что в той огромной переделке, в сплошной переналадке, которая идет в колхозе, председателю не оставлено место для инициативы…» Все еще ему многое предписывают сверху — из района, из области. Например, председателю не дано право самому выбирать наиболее целесообразный проект комплекса. Руководители колхозов зачастую скованы всякого рода указаниями и директивами.

К сожалению, в практике Нечерноземной зоны этот анахронизм еще встречается. В частности, районы Нечерноземья, имеющие совершенно разные почвы, переходили к интенсификации хозяйства по единой схеме. С полемическим темпераментом публицист обличает устаревшие или устаревающие инструкции и положения, которые порой сильно сдерживают инициативу колхозов.

Ракурсы проблемных очерков Ивана Васильева порой совершенно неожиданны по своей новизне. В очерке «Удельщина», например, обличается старый, давно сложившийся порядок, когда каждый сельский район жил изолированно от своих соседей. Секретарь райкома Долгов поступился собственными интересами и передал стройматериалы в другой район. Он пострадал за это, получил «нагоняй» за отставание в строительстве. Сегодня его не поняли, но автор убежден, что завтра этого широко мыслящего партийного работника поймут и оценят, ибо «удельщине» приходит конец.

Столь же по-новому освещает Иван Васильев и другие стороны сельской жизни. В очерке «А Покатов остается» он показывает на конкретных человеческих судьбах, сколь много экономических, социальных и психологических сложностей возникает при сселении деревень и как важно заботливо, тактично считаться с интересами людей.

Очерки Ивана Васильева оперативны, злободневны,