Николай Васильевич Гоголь. 1829–1842. Очерк из истории русской повести и драмы - Нестор Котляревский

Анекдот, положенный в основу поэмы, был дан Гоголю Пушкиным, т. е. не подарен, а, кажется, по необходимости уступлен. Пушкин сам хотел воспользоваться рассказом о покупке мертвых душ для своей собственной литературной работы, но Гоголь, услыхав этот рассказ от него, поспешил со своей обработкой; и когда он прочитал начало своего романа Пушкину, то Пушкин увидел, что в руках Гоголя этот материал будет производительнее, чем в его собственных, и уступил его. Пушкин же советовал Гоголю воспользоваться для этой работы и теми путевыми записками, какие Гоголь вел летом 1835 года, когда ездил в Малороссию. Этими записками Гоголь действительно пользовался при первоначальной работе над поэмой[230].

Он стал писать ее, по словам С. Т. Аксакова, только как любопытный и забавный анекдот – и это, кажется, действительно так и было, хотя с этим не вполне сходятся два показания самого Гоголя. Вот они: «Пушкин, – говорил Гоголь в своей „Авторской исповеди“, – находил, что сюжет „Мертвых душ“ хорош для меня тем, что дает полную свободу изъездить вместе с героем всю Россию и вывести множество самых разнообразных характеров. Я начал было писать, не определив себе обстоятельного плана, не дав себе отчета, что такое именно должен быть сам герой. Я думал просто, что смешной проект, исполнением которого занят Чичиков, наведет меня сам на разнообразные лица и характеры; что родившаяся во мне самом охота смеяться создаст сама собою множество смешных явлений, которые я намерен был перемешать с трогательными. Но на всяком шагу я был останавливаем вопросами: зачем? к чему это? что должен сказать собою такой-то характер? что должно выразить собою такое-то явление?» Если верить автору, то сюжет поэмы с первого же раза навел его на серьезные мысли. С этим согласен и рассказ Гоголя о впечатлении, вынесенном Пушкиным из первого знакомства с «Мертвыми душами». «Когда я начал читать Пушкину первые главы из моей поэмы, в том виде, как они были прежде, – рассказывал Гоголь в одном из писем, вошедших в состав его „Выбранных мест из переписки с друзьями“, – то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении, начал понемногу становиться все сумрачнее и сумрачнее и наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтение кончилось, он произнес голосом тоски: „Боже! как грустна наша Россия!“ Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что все это карикатура и моя собственная выдумка! С этих пор я уже стал думать только о том, как бы смягчить то тягостное впечатление, которое могли произвести „Мертвые души“».

В этих двух авторских показаниях Гоголя нужно отличать неумышленную ложь от истины. Гоголь, когда писал «Авторскую исповедь» и печатал свою «Переписку с друзьями», был не тот Гоголь, который приступал к работе над поэмой. Он был уже охвачен религиозным экстазом, был кающимся грешником и пытался мистически истолковать всю свою жизнь и все свои речи. Он мог приписать себе задним числом желание с первого же раза ответить на вопрос, что должно означать то или другое лицо в его поэме, какой смысл имеет то или другое явление? Он мог также обозвать карикатурой и вымыслом свои первые наброски потому, что он при начале работы думал о своем произведении меньше, чем думал после.

Работа над «Мертвыми душами» началась осенью 1835 года, и Гоголь тогда же извещал Пушкина, что сюжет уже растянулся на предлинный роман и, кажется, будет сильно смешон. «Мне хочется, – говорил Гоголь, – в этом романе показать хотя бы с одного боку всю Русь». Очевидно, что очень скоро после начала работы смешной анекдот получил в глазах автора значение целой картины.

В 1836 году, в этот тревожный для Гоголя год постановки «Ревизора», поэма была заброшена. Работа над ней возобновилась в конце этого года в Швейцарии. Гоголь переделал написанное обстоятельнее, обдумал план и начал выполнять его спокойно, как летопись и уже тогда признавался Жуковскому, что сюжет его поэмы огромный и оригинальный. «Какая разнообразная куча, – говорил он. – Вся Русь явится в нем. Это будет первая моя порядочная вещь – вещь, которая вынесет мое имя». Поэма, как видим, разрослась в несколько месяцев, и намерение показать Русь с одного лишь боку перестало удовлетворять автора. Работа потекла затем быстро, свежо и бодро. Живя за границей, художник не переставал себя чувствовать в России, и перед ним – как он признавался – было все наше: наши помещики, наши чиновники, наши офицеры, наши мужики, наши избы, словом, вся православная Русь. «Огромно, велико мое творение, – говорил он, – и не скоро конец его. Еще восстанут против меня новые сословия и много разных господ, но что ж мне делать! Уже судьба моя враждовать с моими земляками. Терпенье!» А друзьям своим он рекомендовал строгое молчание. Он хотел, чтобы только Жуковский, Пушкин да Плетнев знали, в чем состоит сюжет «Мертвых душ»; для других было довольно одного лишь заглавия (1836)[231].

Эта плодотворная и вдохновенная работа получила в 1837 году совсем неожиданно особую санкцию. Умер Пушкин, и Гоголь взглянул на свои «Мертвые души» как на завещанное ему сокровище. Под свежим впечатлением утраты наш автор остановился в раздумье над своим трудом: ему показалось, что вместе с Пушкиным его покинет вдохновение. Но скоро он сознал свой нравственный долг продолжать начатое. «Я должен продолжать мною начатый большой труд, – говорил он, – который писать взял с меня слово Пушкин, которого мысль есть его создание и который (труд) обратился для меня с этих пор в священное завещание. Я дорожу теперь минутами моей жизни, потому что не думаю, чтоб она была долговечна». И с этого времени к его мысли о «Мертвых душах» присоединяется мысль о собственной близкой кончине и опасение, что он своего великого труда не окончит.

Он продолжал над ним работать, но работа теперь (1838–1839) шла туже, чем раньше, и оживилась только в 1840 году, после поездки Гоголя в Россию, той самой поездки, которую он предпринял с такой неохотой. Готовность на труд он почувствовал накануне выезда из России… и ему показалось, что что-то вроде вдохновения, давно небывалого, начало в нем шевелиться.

Хоть он и очень скучал в России за этот приезд, тяготился родиной и рвался скорее назад за границу, но если верить ему, то он из этого свидания с отчизной вынес много светлых и радостных впечатлений, и Россия издалека показалась ему почему-то более милой, чем раньше. Он признавался, что он ехал домой с затаенной злобной мыслью: в нем, как ему казалось, начала простывать злость против всякого рода плевел, злость, столь необходимая автору, и он надеялся, что при свидании он к этим родным плевелам присмотрится поближе и сатира его от этого выиграет. «И вместо этого, что я вывез? – говорил он. – Все дурное изгладилось из моей памяти, даже прежнее, и вместо этого одно только прекрасное и чистое со мною… Чувство любви к России, слышу, во мне сильно. Многое, что казалось мне прежде неприятно и невыносимо, теперь мне кажется опустившимся в свою ничтожность и незначительность, и я дивлюсь, ровный и спокойный, как я мог (все это) когда-либо принимать близко к сердцу… Теперь я ваш; Москва моя родина. Все было дивно и мудро расположено Высшею Волею: и мой приезд в Москву, и мое нынешнее путешествие в Рим – все было благо». И люди, встречавшие Гоголя в это время за границей, говорили, что он, действительно, всегда с удовольствием вспоминал о России, хотя и приезжал на родину для того, чтоб с ней рассориться[232].