История моей жизни - Алексей Свирский

— Эй, куда шатай-болтай? — кричит мне Керимка, растягивая толстогубый рот в улыбку.

— A ты куда? — спрашиваю я.

— На Сымферополь лайда… Осман продал…

— Что продал?

— Лошадка продал… Шарабан продал… Мене продал…

— Кому?

— Бухштаб… Знаишь Бухштаб?

Сообщение Керимки меня не удивляет. Разбогатевшие в Крыму торговцы любят обзаводиться собственными дачами и выездами.

По приглашению Керимки сажусь в шарабан, прямо в Симферополь, с кормежкой, как водится, в Алуште.

Брожу по местному базару и обзавожусь имуществом. Покупаю — смену белья, холщевую сумку, какие носят пешеходы за спиной, приобретаю жестяный чайник, сахар, целых два фунта колбасы и большой ситный хлеб.

Сначала думаю итти пешком, но вспомнив, что родина моя — Свенцяны находится за много сотен верст отсюда, решаю воспользоваться остатками моего капитала и приобрести железнодорожный билет, а уж заодно и пиджак. В голове моей созревает план: мне хочется попасть в солдаты. Буду обеспечен на целых пять лет и уж, конечно, научусь писать. Попаду в учебную команду, выйду унтер-офицером, займусь самообразованием я достигну высших ступеней жизни. Через месяц мне исполнится двадцать один год, и меня по закону должны принять в армию.

Впервые еду настоящим пассажирам, с билетом в кармане, и чувствую себя отлично. Одного только не замечаю, что поезд, вырвав мени из теплого Крыма, бросает в холодные объятия северных равнин.

На шестой день рано утром подъезжаем к станции «Новые Свенцяны». Здесь так же холодно и малолюдно, как было пять лет назад, когда впервые меня пригнали сюда по этапу.

Выхожу из вагона один. Никому не нужны Свенцяны.

Меня встречает сердитый ветер, бросая мне в лицо колючие иглы осеннего дождя. Прохожу через вокзал на площадь, покрытую вязкой грязью. Неподалеку стоит почтовая бричка, запряженная парой старых, худых кляч.

Вслед за мной с кожаным мешочком для писем спускается с каменной ступени станции знакомый мне одноглазый Элли.

Вое, что попадается мне на глаза, напоминает мое пребывание здесь. Ничто не изменилось, та же корчма на углу шоссейной дороги, те же невзрачные, рассыпанные домишки, окруженные полуразвалившимися плетнями, тот же почтарь и те же старые клячи.

У Элли хоть и один глаз, но он видит им далеко. Тяжело влезая в бричку, он оглядывается и сейчас же узнает меня.

— Опять ты здесь? — обращается он ко мне, взяв в руки веревочные вожжи.

— Да. Требуют меня в солдаты… Вы не можете меня довезти до города?.. Я заплачу…

— Ты, значит, богатым вернулся? Очень хорошо… Тебе, видно, новый бог помогает… Ну, уж садись, — заканчивает старик, остро вглядываясь в меня однооким взглядом.

Сажусь рядом с почтарем, достаю из кармана пачку папирос и угощаю старика.

Элли толстыми корявыми пальцами с трудом выдергивает папиросу и достает из-за пазухи серные спички.

— По-настоящему я делаю грех, что везу тебя, — говорит старик, закуривая.

— Почему? — невольно вырывается у меня вопрос, хотя я и догадываюсь, о чем говорит почтарь.

— Ты еще спрашиваешь?.. Когда еврей изменяет вере отцов, он этим предает свой народ. Ты это сделал, ты крестился и думаешь — никто об этом не знает… Ошибаешься, — в тот день, когда пришла бумага из Москвы, все узнали, что сын Вигдора стал мешумедом.

Старик умолкает.

Молчу и я. Невеселые и тревожные мысли гнетут меня. Только сейчас сознаю, какую непоправимую ошибку я сделал, явившись сюда.

Зачем мне эта родина, где у меня нет ни своего крова, на близкого человека и ни одного друга?.. Только теперь я понимаю, какую бездонную пропасть вырыло между мной и еврейством крещение.

С тоской гляжу на обмокший лес и на серые лужи избитой дорога и думаю: какое ужасное зло причинила мне родная сестра, заставив меня креститься. Брошенный в мир с новым именем и волчьим православным паспортом, я никому не близок. Далек я русским и отвергнут евреями.

Поднимаемся на последний бугорок. Сквозь мглистую сеть мелкого дождя вырисовывается вдали город Свенцяны.

Элли останавливает лошадей.

— Ну, теперь можешь итти куда хочешь. Въезжать с тобой в город не считаю для себя большой честью. Эх, эх… — тяжким вздохом заканчивает старик, видимо жалея меня.

Иду один, выбираю посуше местечки, прячу шею в приподнятый воротник жиденького пиджачка и ни о чем не могу думать. Тупеет мысль, и весь я скован несчастьем.

Боковыми уличками между огородами, прячась от людей, пробираюсь к правлению уездного исправника.

Начальник города уже другой, совсем незнакомый человек. Он высок ростом, тонконог, черные глаза горят сухим огнем, а темные концы грозных усов касаются крыльев носа.

Узнав, что я приехал отбывать воинскую повинность, исправник машет костлявой кистью руки и говорит:

— Рано пожаловал! Придешь через два дня в воинское управление… Я там буду.

И не глядя больше на меня, он уходит в другую комнату.

Покидаю полицейский дом и выхожу на улицу. Куда итти? Этот вопрос страшным призраком встает предо мной. У маня нет пути. К отцу, даже к такой доброй тете Рашке, после того, что говорил Элли, я не смею итти. Но все же, подгоняемый ветром, иду по Казначейской улице, не отдавая себе отчета, куда и зачем двигаюсь по этому чуждому и враждебному мне городу.

И вдруг встреча. Предо мной небольшого роста, худенькая, бедно одетая женщина, закутанная в большой черный платок.

— Неужели тебя — сына Вигдора — я вижу?

С трудом узнаю постаревшую Ядвигу. Здороваемся.

В нескольких словах рассказываю ей о моем пятилетнем странствии.

— Сюда надолго пожаловал?

— Нет. Приехал отбывать солдатчину. Исправник приказал через два дня явиться. Теперь не знаю, куда мне итти.

— Почему не знаешь? Разве мало Свирских у тебя имеется?..

— Меня никто не примет… Я для них чужой…

— Почему?..

— Долго рассказывать… Есть такая тайна…

— Ну, тогда идем к нам…

— Куда к вам?

— Пойдем — увидишь…

Спустя немного мы поворачиваем в ближайший переулок. Между двумя огородами вижу небольшую двухоконную хатенку.

— Вот здесь мы живем, — говорит Ядвига, указывая на домик.

Сени, русская печь и комната с низким закоптелым потолком.

Ничем не покрытый стол, две скамейки вместо стульев, большой сундук в углу и деревянная кровать составляют всю обстановку убогого жилья. На кровати, покрытый ватным одеялом, лежит человек с болезненно бледным лицом, черной бородкой и откинутыми назад темно-русыми волосами. Узнаю князя Николая и останавливаюсь в нерешительности.