Предсмертные слова - Вадим Арбенин

«Нет, Ася, никогда мне не видеть свободной России», жаловался жене, Ксении Васильевне, вождь Белого Дела (Белого движения, Белой гвардии) АНТОН ИВАНОВИЧ ДЕНИКИН. Генерал-изгнанник, главнокомандующий Добровольческой армией и Вооружёнными силами Юга России во время Гражданской войны, он умирал на чужбине, в больнице при Мичиганском университете, в городке Анн Арбор, что на самой канадской границе. Умирал без копейки денег за душой. «Жаль, что не доживу до воскресения России… — повторил он. — Дай мне, Ася, карандаш и бумагу». И начал лихорадочно писать: «Собрал Брусилов своих маршалов: „Можете ли наступать?..“» Потом оторвался от рукописи и сказал: «Вот, Ася, не суждено мне увидеть, как Россия спасётся! Знай только одно: я оставляю тебе и дочери имя без пятен… Мне больно…» Улыбнулся и умер Антон Иванович, простолюдин, сын солдата и сам солдат, дослужившийся до погон генерал-лейтенанта и искренний патриот, хотевший блага своему Отечеству!.. Его похоронили на русском кладбище Святого Владимира в городе Джексоне, штат Нью Джерси.

«Больно?» — спросил великого французского художника КЛОДА МОНЕ бывший премьер-министр Жорж Клемансо, кладя затянутую в перчатку руку на локоть своего старинного и лучшего друга, которого называл «Рафаэлем воды». «Нет, — ответил тот, хотя в это утро, 5 декабря 1926 года, его мучили страшные боли, и он не мог подняться с постели. — Но всё равно, это уже конец. Я почти потерял зрение, я не могу писать, и у меня не осталось никакого желания жить. И, поверь, я хочу умереть, не зная, что мне уготовила судьба. Я отказал все свои полотна Франции, кроме вот этих громадных панелей с „Кувшинками“, которые окружают меня и с которыми я никак не могу расстаться. Пусть Франция и судит обо мне. Похороните меня по гражданскому обряду». Старого безбожника и «отца» импрессионизма так и похоронили — на крошечном кладбище в Живерни, где маршал Клемансо первый раз в жизни свалился в обморок, прямо на свежей могиле Клода Моне. «Я словно бы шёл на свои собственные похороны», — скажет он, очнувшись.

Обнищавший, опороченный и отверженный, ОСКАР УАЙЛЬД умирал в Париже под вымышленным именем Мельмот в дешёвом номере третьеразрядной гостиницы «Эльзас» в переулке Изящных искусств. «Это жуткая дыра — ни фона, ни настроения», — пожаловался другу «великий эстет» и один из самых изысканных британских писателей. Потом с бокалом шампанского в руке оглядел потухающим взором безвкусные обои на ободранных стенах номера и закапризничал: «Они меня убивают. Кому-то из нас придётся уйти». Остались обои. Ушёл Уайльд, и последними членораздельными словами, сказанные им вдогонку другу Роберту Россу, были: «Я жил не по средствам и умираю не по средствам. Присмотри какую-нибудь уютную ложбинку среди холмов около Ниццы, чтобы мне отправиться туда, когда я поправлюсь, и чтобы ты ко мне приезжал…» Во второй половине дня в гостиницу явился окружной врач: «Не покончил ли Оскар с собой и не был ли он убит?» — «Нет, смерть последовала совершенно естественно, правда, от тифозной лихорадки». Уайльд не дожил до начала нового столетия всего лишь один месяц (он скончался в пятницу, 30 ноября 1900 года) и был похоронен на временном участке кладбища в Баньо. За скромным гробом «британского нарцисса» шли жители нищенского квартала, где он проживал, и пять женщин в глубоком трауре, в шляпках и под плотными вуалями. Газета «Сюисс» написала, что присутствовало пятьдесят шесть человек. Провожающие несли двадцать четыре венка. Один венок — из бисера — был от хозяина гостиницы «Эльзас», господина Дюпуарье, со словами «А шоп locataire» («Моему жильцу»). Месье Дюпуарье никогда не читал книг покойного и даже не подозревал в нём писателя — просто относился к постояльцу с сочувствием, хотя тот и задолжал ему более 190 фунтов стерлингов. Ещё один венок был от служащих гостиницы «Эльзас». Через девять лет останки Оскара Уайльда перенесли на кладбище Пер-Лашез.

«Я так и знал. Я так и знал, — причитал американский драматург, Нобелевский лауреат ЮДЖИН О’НИЛ. — Родился в гостиничном номере и умер, чёрт бы тебя побрал, тоже в гостиничном номере».

В неприбранном номере лондонской гостиницы «Уэлбек» умирал и гениальный танцовщик, «марионетка бога», «бог танца», «клоун бога» и «чудо „Русских сезонов“ в Париже» ВАЦЛАВ ФОМИЧ НИЖИНСКИЙ. Неразговорчивый сын польских танцовщиков, с пелёнок привыкший к дешёвым номерам гостиниц или снимаемым углам, он, теперь больной старик, тридцать лет пребывавший в затмении тяжёлого психического недуга, уставившись раскосыми монгольскими глазами во что-то своё, невидимое, буркнул: «Как цыгане!..» Рождённый в странствиях, он и умирал в пути. Нижинский сжал руки, а затем негибкими уже пальцами правой руки принялся исполнять танцевальные движения, как делал много лет назад, создавая новую хореографию. Затем левой рукой стал выполнять пор-де-бра вокруг головы, как делал, танцуя «Призрак розы». В Великую субботу, 8 апреля 1950 года, он внезапно и резко выпрямился на подушках, выражение его лица изменилось, он громко сказал: «Мама!», протянул к жене Ромоле правую руку и в последний раз вздохнул. Ромола наклонилась, поцеловала ему руку, но так и не узнала, кого он звал: свою ли мать или её.

Умерла в гостинице и ГАБРИЕЛЬ КОКО ШАНЕЛЬ, законодательница моды начала XX столетия, которая и жила-то в гостиницах всю свою жизнь. Это она одела женщин в мужской костюм и маленькое чёрное платье, а попутно подарила миру первые духи модерн, знаменитые Chanel № 5, самые продаваемые и сегодня духи. Воскресным вечером 10 января 1971 года ворчливая, упрямая и преданная работе Великая Мадемуазель, ставшая старушкой Шапокляк, вернулась со скачек в Лошане в парижскую гостиницу «Риц», свой дом, «крепость из счетов» или «пустынный остров, окружённый морем денег». Она поднялась к себе в мансарду, тесную и голую, как монашеская келья, — крошечные спальня, салон и ванная комната, все безликие, бесцветные, — и почувствовала себя плохо. Она поняла, что приближается конец, и, раздетая горничной Селин, легла на свою любимую кровать, сработанную мебельщиком из красной меди. Руки её дрожали, ампула с лекарством никак не хотела разбиваться, и сделать укол себе она не смогла. Горничная, склонившаяся над Мадемуазель Шанель, услышала её последние, страшные в своей ясности, протестующие слова: «Вот как нас оставляют подыхать!..» Так говорили римляне в великую эпоху. Так говорил генерал де Голль. Когда она испустила последний вздох за запретной дверью «Рица», Селин увидела на её лице слёзы. В гостиничном номере после смерти Коко пахло больницей. В Нью-Йорке в этот вечер игралась оперетта «Коко». Мэрилин Монро, ложась спать, обрызгала своё тело только пятью каплями духов Chanel № 5.