Серебряные коньки - Мери Додж

Глава XXIII

НА СУДЕ

Можете мне поверить, что дочь хозяина уж постаралась и наутро приготовила мальчикам отменный завтрак. У мейнхеера Клеефа был китайский гонг, гудевший громче, чем целый десяток обеденных колоколов. Когда его противные звуки раздавались по всему дому, самые сонные постояльцы просыпались, как от толчка, и вскакивали. Но в это утро дочь хозяина не позволила бить в гонг. - Пусть храбрые молодые господа поспят, - сказала она засаленному кухонному мальчику, - а когда они проснутся, мы их хорошенько накормим. Пробило десять часов, когда капитан Питер и члены его отряда один за другим вразброд спустились вниз. - Поздновато! - проворчал хозяин. - Нам давно пора в суд. Хорошенькая история для порядочной гостиницы! Но ведь вы на суде скажете правду, молодые господа? Вы скажете, что в "Красном льве" вы получили превосходный стол и комнату, не так ли? - Конечно, - дерзко ответил Карл, - и, кроме того, мы наслаждались приятным обществом. Хотя соседи здесь делают визиты в довольно-таки неурочные часы. Хозяин только посмотрел на него в упор и хмыкнул. Но его дочь оказалась более словоохотливой. Тряся сережками, она резко осадила Карла: - Общество здесь, должно быть, не очень приятное, господин путешественник, раз вы от него сбежали! - Нахалка! - тихонько прошептал Карл и деловито принялся осматривать ремни на своих коньках. А кухонный мальчик, который подслушивал за дверью, приложив ухо к щели, скорчился от беззвучного смеха. После завтрака мальчики пошли в суд при полиции вместе с Хейгенсом Клеефом и его дочерью. Мейнхеер Клееф в своих показаниях говорил больше всего о том, что вплоть до прошлой ночи в "Красном льве" никогда не было ни одного грабителя. Что касается самого "Красного льва", то это в высшей степени приличная гостиница, не хуже любой другой в Лейдене. Мальчики поочередно рассказали все, что им было известно по делу, и опознали в арестанте, сидевшем на скамье подсудимых, того самого человека, который поздно ночью пробрался к ним в комнату. Рассмотрев, что грабитель - человек среднего роста, Людвиг изумился: а он-то под присягой расписал его суду как громадного детину с широкими квадратными плечами и чудовищно тяжелыми ногами! Якоб - тот клятвенно уверял, что проснулся от шума, который производил грабитель, стуча и ерзая ногами по полу. Но сразу же после его показаний Питер и остальные мальчики (очень жалевшие, что не передали всех подробностей своему заспанному товарищу) показали, что грабитель и пальцем не пошевелил с той минуты, как острие кинжала прикоснулось к его шее, и вплоть до той, как его, связанного по рукам и ногам, перевернули на спину для осмотра. Дочь хозяина вызвала краску на лице у одного мальчика и улыбку у всех присутствующих на суде, заявив, что, "не будь вот этого красивого молодого господина (тут она указала на Питера), их всех зарезали бы в кроватях, потому что у этого ужасного человека был огромный блестящий нож, длинный, как рука вашей чести". И далее она уверяла, что "красивый молодой господин боролся изо всех сил, стараясь вырвать нож у грабителя, но он слишком скромен, дай ему бог здоровья, чтобы рассказывать об этом". После того как общественный обвинитель закончил короткий допрос, свидетелей отпустили, а дело грабителя передали на рассмотрение уголовного суда. - Мерзавец! - в ярости проговорил Карл, когда мальчики вышли на улицу. Его надо сейчас же посадить в тюрьму. Будь я на твоем месте, Питер, я тут же прикончил бы его! - Значит, счастье его, что он попал в менее опасные руки, - ответил Питер спокойно. - Кажется, его и раньше арестовывали по обвинению в краже со взломом. На этот раз ему ничего не удалось украсть, но он сломал крючок на двери, а это в глазах закона, насколько я знаю, приравнивается к грабежу. Кроме того, он был вооружен ножом, и это еще ухудшит положение бедняги! - "Бедняги"! - передразнил его Карл.-Можно подумать. что он твой брат! - Он и есть мой брат, да и твой тоже, Карл Схуммель, коли на то пошло, ответил Питер, глядя Карлу прямо в глаза. - Нельзя сказать, что вышло бы из нас самих при других обстоятельствах. Ведь нас охраняли от зла с самого часа нашего рождения. Если бы этому парню счастливо жилось дома и родители у него были хорошие, быть может, он сделался бы прекрасным человеком, вместо того чтобы докатиться до преступления. Дай бог, чтобы суд не сломил его, а исправил! - Да будет так! - горячо подхватил Ламберт. А Людвиг ван Хольп устремил на брата взгляд, исполненный такой радости и гордости, что Якоб Поот, который был единственным сыном в семье, от всего сердца пожалел, что его маленький брат, давно погребенный в старой церкви в Бруке, не остался в живых и не подрастал теперь вместе с ним, Якобом. - Хм! - фыркнул Карл. - Очень хорошо быть благочестивым и всепрощающим и все такое, но я от природы суров. Все эти прекрасные идеи скатываются с меня, как град... Впрочем, если и не так, никому до этого нет дела. В этой неуклюжей уступке Питер угадал проблеск добрых чувств и, протянув Карлу руку, проговорил искренне и горячо: - Слушай, братишка, давай пожмем друг другу руки и будем добрыми друзьями, хоть мы и не часто сходимся в мнениях! - Чаще, чем ты думаешь, - угрюмо буркнул Карл, пожав руку Питеру. - Прекрасно, - коротко отозвался Питер. - А теперь, ван Моунен, послушаем, что скажет Бен. Куда он хотел бы пойти? - В Египетский музей, - ответил Ламберт, наскоро посовещавшись с Беном. - Это на Брееде-страат. Ну, значит, в музей. Идем, ребята!

Глава XXIV

ОСАЖДЕННЫЕ ГОРОДА

- Вот эта площадь перед вами, - сказал Ламберт, шагая рядом с Беном, очень красива летом, когда деревья на ней дают тень. Ее называют Руины. Много лет назад здесь стояли дома, а Рапенбургский канал-вод тот! проходил посреди улицы. Ну так вот, однажды здесь, на канале, остановилась баржа, которая везла в Дельфт сорок тысяч фунтов пороха, и матросам вздумалось сварить себе обед на палубе. Но не успели они оглянуться, братец ты мой, как вся эта махина взорвалась. Погибло множество людей, и около трехсот домов взлетело в воздух. - Как! - воскликнул Бон. - Неужели при взрыве разрушилось целых триста домов? - Да, дружище. В то время отец мой был в Лейдене. Он рассказывал, какой это был ужас. Взрыв произошел ровно в полдень и напоминал извержение вулкана. Вся эта часть города запылала в одно мгновение. Вспыхнул огромный пожар, здания рушились, мужчины, женщины, дети стонали под развалинами. В город приехал сам король и, по словам отца, вел себя благородно: всю ночь провел на улицах, подбодрял тех, кто остались в живых и старались потушить пожар и спасти как можно больше людей из-под камней и обломков. По его почину, во всем королевстве собирали пожертвования в пользу пострадавших, и, кроме того, им выдали сто тысяч гульденов из казны. Это случилось в 1807 году. Если не ошибаюсь, в то время отцу было только девятнадцать лет, но он прекрасно все помнит. Среди убитых был и один его друг - профессор Люзак. В церкви Святого Петра в память его прибили доску, и, что всего удивительней, на доске изображен сам профессор в том виде, в каком его нашли после взрыва. - Вот чудно-то! А что, памятник Бурхааву тоже находится в церкви Святого Петра? - Не помню. Может быть, Питер знает. Капитан очень обрадовал Бена, подтвердив, что памятник действительно там и мальчики, вероятно, смогут посмотреть его сегодня. - Ламберт, - продолжал Питер, - спроси Бена, видел ли он вчера портрет Ван дер Верфа в ратуше30. - Нет, - сказал Ламберт. - Я могу ответить вместо него. Идти туда было уже поздно. Слушайте, ребята, просто удивительно, сколько Бен знает! Он уже успел так много рассказать мне из истории Нидерландов, что этого хватило бы на целый том. Держу пари, он знает назубок историю лейденской осады. - Ну, в таком случае, "зубок" у него воспален, - вмешался Людвиг: - ведь, если Бильдердейк пишет правду, это было довольно жаркое дело. Бен смотрел на них с вопросительной улыбкой. - Мы говорим об осаде Лейдена, - объяснил ему Ламберт. - Ах да, - с жаром проговорил Бей, - я совсем было позабыл о ней! А ведь это было здесь. Крикнем троекратно "ура" в честь старика Ван дер Верфа! Урр... - Тише! - поспешно перебил его ван Моунен и объяснил, что голландская полиция, при всем ее патриотизме, вряд ли позволит целой ораве ребят кричать "ура" на улице. - Как! Нельзя кричать "ура" Ван дер Верфу? -с негодованием воскликнул Бен. - Одному из величайших людей в истории? Подумать только! Ведь он много месяцев держался против кровожадных испанцев! Лейден был со всех сторон окружен врагами; огромные черные форты посылали огонь и смерть в самое сердце города... но никто не сдавался! Любой мужчина тогда был героем, а женщины и дети тоже были храбры и боролись, как львы... Когда истощились запасы продуктов, вырвали даже всю траву, что росла меж камней мостовой... Горожанам пришлось есть лошадей, кошек, собак, крыс. Потом вспыхнула чума... Люди сотнями умирали на улицах, но не сдавались! И вот, когда у них уже не стало сил терпеть и они, при всем своем мужестве, столпились на площади вокруг Ван дер Верфа, умоляя его сдаться, что же тогда сказал благородный старый бургомистр? Он сказал: "Я поклялся защищать этот город и с божьей помощью намерен защитить его! Если мое тело может утолить ваш голод, возьмите это тело и разделите между собой... но, пока я жив, и не думайте о сдаче!" Ур-ра! Бен заорал так громко, что Ламберт в шутку шлепнул его ладонью по губам. В результате последовала одна из тех схваток, когда противники, столкнувшись, отскакивают друг от друга, как мячи. Взрослых зрителей такие схватки приводят в ужас, а желторотых юнцов - в восторг. - Что такое, Бен? - спросил Якоб, бросаясь вперед. - Да ничего, - ответил Бен задыхаясь. - Просто ван Моунен опасался, как бы в этом благопристойном городе не вспыхнул бунт на английский лад. Он помешал мне кричать "ура" в честь старика Ван дер... - Йа! Йа... Это нехорошо - кричать... шуметь для этого. Ты увидишь подобие старика Ван дер Дуса в Стадхейсе, - сказал Якоб по-английски. - Увижу Ван дер Дуса? Я думал, там висит портрет Ван дер Верфа... - Йа. - ответил Якоб, - Ван дер Верф... Ну так что же! Они одинаково хороши. - Да, Ван дер Дус был благородный старый голландец, но это не Ван дер Верф. Я знаю, он защищал город, как кирпич, и... - Ну зачем ты так говоришь, Бенджамин? Он защищал город не кирпичами; он сражался, как настоящий солдат - стрелял из пушек. Ты любишь насмехаться над всем голландским! - Вовсе нет! Я сказал, что он защищал город, "как кирпич", а по-нашему это очень высокая похвала. Мы, англичане, называем "кирпичом" даже герцога Веллингтона. Якоб удивился, но его возмущение уже остывало. - Ну, это неважно. Я не понял сначала, что кирпич - это все равно что солдат; но это неважно. Бен добродушно расхохотался и, заметив, что его двоюродный брат устал говорить по-английски, обернулся к своему другу, знавшему оба языка: - Слушай, ван Моунен, говорят, те самые почтовые голуби, которые принесли утешительные вести осажденному городу, находятся где-то здесь, в Лейдене. Мне очень хотелось бы посмотреть их. Подумай только! Ведь в самый опасный момент ветер внезапно переменился и погнал на берег морские волны. Множество испанцев затонуло, а голландские корабли поплыли прямо поперек страны с людьми и провиантом и подошли к самым воротам города. И тут голуби очень пригодились: они переносили донесения, письма... Я где-то читал, что с тех пор о них благоговейно заботились. А когда голуби издохли, из них сделали чучела и поставили их для большей сохранности в ратуше. Нам непременно надо взглянуть на эти чучела. Ван Моунен рассмеялся. - Если так, Бен, - сказал он, - когда ты поедешь в Рим, ты, наверное, захочешь увидеть тех гусей, что спасли Капитолий. Но голубей наших посмотреть нетрудно. Они в том здании, где находится портрет Ван дер Верфа... А когда защищались упорнее, Бен: при осаде Лейдена или при осаде Хаарлема? - Видишь ли, - ответил Вен подумав, - Ван дер Верф - один из моих любимых героев; ведь у всех нас есть свои любимцы среди исторических личностей. Но мне все-таки кажется, что осада Хаарлема вызвала более мужественное, более героическое сопротивление, чем даже осада Лейдена. Кроме того, хаарлемцы подали лейденским страдальцам пример храбрости и стойкости, потому что черед Хаарлема наступил раньше. - Я не знаю подробностей хаарлемской осады, - сказал Ламберт, - знаю только, что это было в 1573 году. А кто победил? - Испанцы, - ответпл Вен. - Голландцы держались много месяцев. Ни один мужчина не хотел сдаваться, да и ни одна женщина. Женщины взялись за оружие и храбро воевали рядом со своими мужьями и отцами. Три сотни из них сражались под командой Кенау Хесселар - это была замечательная женщина, храбрая, как Жанна д'Арк. Город был осажден испанцами под предводительством Фредерика Толедского, сына этого красавца герцога Альбы. Отрезанные от всякой помощи извне, жители были в явно безнадежном положении, но они стояли на городских стенах и громко бросали вызов противнику. Они даже кидали хлеб во вражеский лагерь, показывая этим, что не боятся умереть с голоду. Они мужественно держались до самого конца, ожидая помощи, - а она не приходила, - и становились все более и более дерзкими, пока не иссякли их запасы пищи. Тогда наступило страшное время. Сотни голодных падали мертвыми на улицах, а у живых едва хватало сил хоронить их. Наконец осажденные пришли к отчаянному решению: вместо того чтобы гибнуть от медленной пытки, они построятся в каре, поставив слабейших в середину, и толпой ринутся навстречу смерти, хотя почти нет надежды пробиться сквозь полчища врагов. Испанцы каким-то образом пронюхали это и, зная, что голландцы способны на все, решили предложить им сдаться на известных условиях. - Давно было пора, по-моему. - Еще бы! Обманом и предательством они вскоре сумели войти в город, так как обещали покровительство и прощение всем, кроме тех, кого сами горожане признали бы достойным смерти. - Не может быть! - проговорил Ламберт, очень заинтересованный. - На этом, очевидно, дело и кончилось? - Ничуть, - ответил Бон: - герцог Альба приказал своему сыну не давать пощады никому. - А! Так вот. значит, когда произошло страшное хаарлемское побоище! Теперь припоминаю. Не приходится удивляться, что голландцы ненавидят Испанию, когда читаешь, как их резали герцог Альба и его молодчики. Хотя надо признать, что и наши порой мстили врагам ужасным образом. Впрочем, как я уже тебе говорил, я лишь очень смутно помню исторические события. Все у меня перепуталось... начиная от всемирного потопа и кончая битвой при Ватерлоо. Однако ясно одно: герцог Альба был самым подлым из всех подлецов на свете. - Ну, так сказать про него - это еще очень мало, - заметил Бен. - Впрочем, мне даже думать противно об этом негодяе. Что из того, что он был умный человек, искусный полководец и все такое! Вот такие люди, как Ван дер Верф и... Что это ты? - Знаешь, - сказал ван Моунен, удивленно оглядываясь по сторонам, - ведь мы прошли мимо музея, и я не вижу наших ребят. Давай вернемся.