Семь желаний Ани - Лукас Ольга

— На яблоки была неделя, а на тебя у нас — не больше четырёх часов, — предупредила мама. — Так что не отвлекайся. Руки должны выглядеть естественно и свободно!

Аня попробовала держать руки свободно, но они повисли, налились тяжестью и заставили всю фигуру ссутулиться. Она мысленно обратилась к рукам, чтобы выяснить, какое положение кажется им естественным, но руки вновь вцепились в ремешок сумочки и стали его теребить.

— Займи руки движениями, представь, что ты сейчас поймаешь мячик, — посоветовал фотограф.

Аня стала ловить воображаемый мячик, но сумочка мешалась, путалась, съезжала с плеча, и мячик приходилось ловить и ловить заново.

— Я бы тебе дал что-то в руки, но у нас все предметы с логотипами, мы же ещё сувенирную продукцию делаем, — признался фотограф. — Ты вообще не подумай, я не торчу здесь целыми днями. Я главный художник. У меня есть рабочий стол и компьютер.

— Вы рисуете? — удивлённо спросила Аня. Главный художник ловко щёлкнул фотоаппаратом, запечатлев её искреннее изумление, а потом признался:

— Обрабатываю, что нарисовали другие. Довожу до ума.

Такое впечатление, что каждый в мамином агентстве имеет не одну, а несколько специальностей. Даже подруга, которая часто звонит ей по выходным, днём сочиняет тексты для разных сайтов, а по вечерам проводит в спортзале тренировки с элементами латиноамериканских танцев.

К «Комплекту № 2» полагались босоножки с множеством ремешков: неудачное решение для лета. Пока застегнёшь их все, налетит туча и погода изменится. Аня вышла из-за ширмы и попросила дать ей хоть яблоко, одно из тех, которые главный художник фотографировал всю прошлую неделю. На яблоках-то логотипов не бывает.

— Яблоки мы съели во время переговоров, — сказала мама. — Это же у нас временная фотостудия. Обычно здесь переговорная. Стол, стулья, бутылки с водой. Экран со стены не снимаем.

— А гримёрная — это чей-то кабинет? — спросила Аня, прохаживаясь вдоль стены модельной походкой.

— Нет, гримёрная как раз — только гримёрная и больше ничего, — ответила мама. — Сначала хотели сделать там душевую, но потом решили, что душ будем принимать в спортзале внизу, всё равно всем сотрудникам абонементы оплачены. А там, чтоб не пустовало, поставили стол и зеркало. Очень удобно: многие теперь не красятся дома, приезжают и накладывают макияж здесь.

— Там ещё можно закрыться одному и подумать, если коллеги очень шумят, — ввернул главный художник.

Похоже, ему, как и Ане, было нелегко в большом скоплении народа. А вот мама явно скучала по толпе, ей хотелось, чтобы фотосессия скорее закончилась и можно было снова ворваться в гущу событий.

— Хватит отвлекаться, — скомандовала она. — Расслабься, как будто тебя не фотографируют. Подумай о чём-нибудь приятном. Например, как ты через две недели будешь выступать в Москве.

Аня, которая почти забыла о грядущем позоре, вся сжалась, как будто её уже тащили на сцену.

— Я тебя понимаю, — сказал главный художник. — Тоже не люблю быть в центре внимания. Но иногда они заставляют меня выступать на совещаниях. И я тогда закрываюсь где-нибудь и пять минут танцую. Один, для себя. И так успокаиваюсь.

Мама достала телефон и включила музыку — ту, под которую любила танцевать сама — и принялась отплясывать. Глядя на неё, Аня сделала пару шагов влево, вправо, расслабила руки, плечи.

— Готово, — сказал главный художник, утирая пот со лба. — Есть кадр.

Третий комплект спас зонтик, который можно было вертеть в руках совершенно законно.

Для четвёртого комплекта мама сжалилась и принесла Ане реквизит: единственный во всём агентстве стакан без логотипов с обычной холодной водой. Стакан разрешалось как угодно крутить в руках, но воду можно было выпить после того, как фотография будет готова — чтобы не смазать блеск на губах.

Аня уже допивала воду, когда в переговорную-фотостудию вбежал человек в ярко-зелёных джинсах и таком же пиджаке и предложил использовать Анины фотографии для рекламы яблочного сока. Но мама заявила, что второй фотосессии она не переживёт: на четыре комплекта и четыре фотографии ушло без малого три часа.

Хотя бы домой они ехали только вдвоём: мама за рулём, Аня рядом. Ей уже давно можно ездить на переднем сидении, но когда они выбираются куда-то всей семьёй, впереди устраивается Варя.

— Тебе что включить: музыку, аудиокнигу? — спросила мама.

— Ничего не надо. Лучше давай поговорим.

Аня попыталась вернуться к разговору о том, что не сможет петь и лучше бы отказаться от выступления. На что мама заявила, что Аня так каждый раз говорила, а потом выходила на сцену и зажигала зал. И что нормальное, здоровое сомнение в собственной гениальности — признак того, что у Ани ещё не наступила звёздная болезнь.

Светофоры словно сговорились и переключались на зелёный при их приближении. Мама сменила тему. Сказала, что Аня молодец, здорово и быстро всё сделала, а куда деть руки на фото нередко не знают даже профессиональные модели.

Дома папа передал Ане рисунок одной из своих учениц: Аня стоит на сцене и поёт, а вокруг летят снежинки и искрятся новогодние гирлянды.

— Вся группа за тебя болеет, — сказал он.

— Не зазнавайся! — ввернул дедушка. — Заслуг твоих в этом нет. Родители столько денег в преподавателя вбухали, тут и обезьяна запоёт!

Из новой комнаты слышался скрежет и грохот: Варя обживала её и приводила в порядок.

Перед ужином (полезным и скучным) Аня решила прилечь с книжкой, как делала не раз. Но на её половине комнаты книг почти не было: только учебники и биография знаменитой певицы Галины Вишневской.

За книгой пришлось идти в комнату бабушки с дедушкой. Книг, как и книжных полок, у них прибавилось. Видимо, «знаменитая певица» Аня отказалась от чтения, чтобы освободить время для занятий спортом и вокалом. Бедная, как она живёт-то, если даже на пять минут не может нырнуть в выдуманный мир? Наверное, штудирует биографии великих певиц и певцов и перенимает опыт. Совершенно незаметно Аня стала отделять себя от той девочки, которая добилась популярности на конкурсе юных талантов.

Она стянула с крайней полки «Принца и нищего», папину ещё книжку. Между страницами лежали засохшие хлебные крошки: папа в детстве любил читать и есть. Сейчас он как будто разлюбил и то и другое — бумажные замки заменили всё.

Интересно, а той, другой Ане пение тоже заменило всё? Или она отказалась от этого усилием воли, чтобы добиться успеха? Вот бы поговорить с ней об этом.

Аня легла на кровать, включила торшер, открыла книжку. И задремала.

Будить её не стали: талант нуждается в отдыхе.

Аня проснулась за полчаса до полуночи: приснилось, что она уже на сцене, все смотрят на неё, играет музыка, давно пора вступать, а из горла не выдавить ни звука. И эти страшные мгновения, словно в замедленной съёмке: сначала жюри, а потом и зрители понимают, что она опозорилась.

«ОПОЗОРИЛАСЬ!» — стучало в голове. Как будто дедушка произносил это слово как он один умеет: одновременно презрительно, высокомерно и удовлетворённо. Мол, я так и думал, у тебя ничего не выйдет, и вот, не вышло, а я знал и ни на что не надеялся.

Но дедушка уже давно разложил все пасьянсы и спал: утром снова придётся везти суперзвезду на занятия.

Сердце у Ани стучало сильно-пресильно, во рту пересохло.

Она добежала до кухни, выпила стакан воды. Прислушалась. У родителей — тихо, из-под двери бабушки-дедушкиной комнаты пробивается тоненький лучик света: бабушка читает перед сном обязательные двадцать — пятьдесят страниц. Варя повесила над входом в свою новую комнату плотную, изумрудного бархата гардину из бабушкиных запасов. По краям гардины виден свет: значит, сестра тоже не спит.

Аня осторожно просунула руку в комнату, постучала по стенке: была бы дверь, она бы в дверь постучала.

— Чё надо? — поинтересовалась Варя. Она сказала это не грубо, а как бы приглашая войти. Варя вообще очень интересно устроена: всякие неприятные фразы, вроде «Вали отсюда», «Поумничай мне!», «У сопливых спросить забыли» она говорит вполне миролюбиво, как бы в шутку, и обидеть ими не хочет. А если уж хочет обидеть, то даже «Пожалуйста, проходите» скажет таким тоном, что убежишь к себе и спрячешься под кровать.