Невозможный Кукушкин - Галина Галахова

Запись седьмая. Опять уснул. Шесть часов. Может, утра, может, вечера. Всё перепуталось. Сделал важное открытие: если не видишь неба, не разберёшь, день или вечер. Иногда мне кажется, что я отсюда не выберусь. Я уже несколько раз пробовал ползти и туда и обратно. Когда я первый раз вползал в трубу, то у неё было начало, сейчас я начало потерял и не могу определиться, где южная ширина, а где северная длина. А мы ведь это недавно проходили по географии. Знал бы это, наверняка бы выполз, куда надо. А так приходится страдать. Страдаю не так от холода (от голода пока ещё тоже не страдаю), страдаю оттого, что не могу сделать хороших открытий. Разве это открытие, что я кое-чего не знаю? Кому это интересно? До чего надоело здесь торчать!.. А вдруг и вправду не вылезу… Что это?.. Какой-то свет… Он идёт на меня… Как тепло… Какая же у меня температура? Где мой градусник? Я же его разбил… Вот это светит! Нет, что это такое?! Я такого не видел никогда… О-о! Кто это?..

ГРУСТНЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ПЕРЕПЁЛКИНОЙ

Перепёлкина была в голубом длинном платье с огромным бантом на спине. Волосы, всегда такие собранные в две косы, сегодня были распущены по спине, она то и дело трясла своей головой в разные стороны и попадала ими по лицу то Пчелинцеву, то Нырненко, которые сидели за столом по обе руки от неё.

— Оля! — строго говорила бабушка и делала большие глаза.

— Ну узнай, узнай, — шептала Оля и поворачивалась то к одному, то к другому соседу.

И сосед быстро вскакивал из-за стола и выбегал в коридор, распахивая настежь дверь и раздетый, в лучшем своем костюме, мчался прямо через дождь к Кукушкину, которого коварная Перепёлкина всё ждала, ждала и не могла дождаться.

Когда, наконец, оба приятеля сбегали домой к Кукушкину раз двадцать и принесли одно и то же: «Не-а», — Перепёлкина вдруг не выдержала и заплакала при всём честном народе. Это в свой-то день рожденья, когда полно гостей и подарков, а стол ломится от всяких «Наполеонов» и «Мишек на севере»!..

— Чего это она? — удивился Андрюшка.

— Никак объелась? — присоединился к нему Нырненко.

Обоим и в голову не пришло, из-за кого плакала Перепёлкина. Да если бы им кто и сказал, они никогда бы не поверили: реветь из-за Славяна!

А между тем безутешная Перепёлкина плакала и плакала, вспоминая последний разговор с Кукушкиным. Он ведь ясно сказал ей тогда: «Исчезаю!» Она не поняла его… Она никогда его не понимала! Он был выше её понимания…

Она вспомнила годы своих мучений. Четыре года просидеть с ним за одной партой, разве это такой уж праздник?!

Первый и второй класс она страдала из-за него каждый день: до чего противный был! Бессовестно лез в портфель, хватал ручки и тетради, орал над ухом, как сумасшедший, дёргал за косы… Потом она его научила прилично вести себя. Собственно, никакой особенной учёбы не было. Просто сначала она говорила ему: «Ты что?!». На это он отвечал: «А ничего!» Она тут же замолкала и отворачивалась.

В третьем классе она уже не говорила: «Ты что!», просто бросала на него взгляд. И Кукушкин быстро научился читать этот взгляд и отвечал по-своему: «А ничего!» — и таращился на неё, как в первом-втором классах.

В четвёртом классе она уже удивлённо смотрела на него, потому что он совсем разучился быть таким, как раньше, и больше уж никогда на неё не смотрел. Лишь иногда она ловила его быстрый исчезающий взгляд. И всё. Они теперь даже не разговаривали. Ни на какую тему.

В конце четвёртого класса она сама заговорила с ним, но он будто разучился говорить, бросит лишь «да» или «нет» и ничего больше.

А сейчас, в пятом, и смотреть на неё перестал, вот где стало обидно. Мучилась, мучилась с ним, а он и смотреть перестал… Девчонки стали говорить: «А Славян у нас всё-таки ничего… симпатичный… и к девчонкам никогда не лезет, не то что другие. Надо его расшевелить. Узнаем, кто ему нравится. Уж конечно, не Ольга. Он и смотреть на неё не может, так она ему надоела».

И тогда она стала поворачиваться к Андрюшке и Юрке. И только тогда Кукушкин зашевелился. А может, он из-за неё пропал, потому что обиделся на неё. Она же его хорошо знала, он обидчивый. Обидеть его проще пареной репы.

Теперь Перепёлкина мучилась от своей вины: ведь она нарочно поворачивалась на Камчатку, а он поверил…

— Ольга, прекрати! — строго сказала бабушка. — Это день рождения или что? Почему ты плачешь? Можешь объяснить?

Ольга покачала головой и выбежала в коридор, и в этот момент в квартиру вошёл Тагер, потому что дверь была открыта — Нырненко в очередной раз бегал на квартиру Кукушкина.

Вот в этот момент Тагер и поговорил с Олей и приятелями — когда Нырненко вернулся — и сделал свои научные выводы, которые ему казались строго доказанными.

— Не надо так расстраиваться, — сказал Тагер Перепёлкиной. — Я найду твоего друга.

— Он мне не друг…

— Ну, тогда врага.

— Он и не враг.

— Так кто же он?

— Просто так.

— Вот и прекрасно. Найду этого «простотака».

— Найдите! — попросили Андрюшка с Юркой. — Поскорее, пожалуйста, а то без Славяна скучно-грустно.

В коридор вышла бабушка и увидела Тагера.

— Боже мой, что они натворили?!

— Успокойтесь, ничего. У них в классе пропал мальчик, Слава Кукушкин.

— Вот это да! Я лично рада, что он пропал наконец. Вы не знаете, как он мешал моей внучке. Так надоел… Она прямо слышать о нём не может.

— Бабушка, не надо… — сказала Перепёлкина и замолчала.

Глупо объяснять, глупо говорить, что всё изменилось, бабушка не поймёт: она живёт прошлым, она не знает, как вдруг в один прекрасный день всё может измениться… Оля и сама не знала, что такое возможно. И вот, оказывается, один прекрасный день не стал прекрасным из-за этого…

— Спасибо, ребята, — сказал Тагер и пожал приятелям руки. — Вы мне очень помогли в розыске. Теперь я вижу Кукушкина совсем другим. Теперь мне легче применить к нему свой научный метод. Метод Тагера. Тагер — это я, к вашему сведению. А ну, повалите меня, кто может!

Андрюшка и Нырненко сразу позабыли о хорошем тоне и набросились на Тагера: уж больно щуплым казался милиционер. Но Тагер схватил обоих мальчишек и перевернул их вверх ногами. Как они ни бились, он держал их на головах мёртвой хваткой. Пришлось им взмолиться: стыдно всё-таки перед Перепёлкиной болтаться вниз головой.

Тагер поставил их обратно, и друзья с восхищением сказали:

— Вот здорово! А троих можете?

— Могу. Вот поймаю вашего Кукушкина и обязательно вас всех переверну…

Тагер ушёл, день рождения продолжался. И был он вопреки всем правилам грустным… но только для одной Перепёлкиной.

ВОТ ОНО!

Кукушкин в отцовском спальном мешке полз вперёд, откуда бил ему в лицо ярчайший свет. Рюкзак с яичной скорлупой, консервами и дневником он оставил на месте, о дневнике Славка вспомнит ещё не раз и пожалеет, что не взял его с собой.

Внезапно ему показалось, что в трубу заглянул сварщик в квадратной маске, которую надевают, когда сваривают швы. Но это оказался не сварщик, а кто — неизвестно…

— Вот оно! — в ужасе крикнул Кукушкин и, честно говоря, приготовился умереть от страха, потому что, как ни верти, страх он переносил плохо, гораздо хуже, чем голод, холод и одиночество. Поэтому, как и полагается в таких случаях, он закричал: — Мама!

И это его второе высказывание тоже требует своего объяснения. Откровенно говоря, в этом ужасно неожиданном положении ему было глубоко безразлично, свою ли он настоящую мать позвал, или Людмилу, он и сам этого не мог внятно объяснить. Доподлинно известно, что после того, как он сказал «мама», ему уже не было так страшно. Тем более, неизвестное существо дружески стало трясти ему руки своей странной рукой, похожей на ивовый прут, которым, говорят, в старину драли непослушных детей.

Так вот, это непонятное существо поздоровалось с Кукушкиным весьма обычным земным способом и ещё спросило:

— Вы сейчас торопитесь или вы сейчас никуда не торопитесь?

На это Кукушкин ответил, что он сейчас никуда не торопится, потому что ему уже некуда торопиться, кажется, он уже достаточно сошёл с ума от одиночества — и теперь всё в порядке. Можно сделать передышку от всей умственной работы… и точка.

Существо приблизило к нему свою квадратную мордочку и сказало:

— Не надо так говорить, а то вы меня обжжьяете. Обжжьяете.

И всегда оно говорило так, всякий раз, стоило Кукушкину засомневаться в своём уме.

— Вы думаете, я вам кажусь. Я вам совсем не кажусь. Потрогайте меня. Я есть. Существую.

Почему-то Кукушкин вспомнил, как в зубном кабинете Нырненко укусил врача за палец, и сначала никак не решался потрогать это существо. Потом он кое-как переборол себя, чуть-чуть коснулся его пальцем и сразу отдёрнул руку, но осталось ощущение приятного сухого тепла.