Последнее правило - Джоди Пиколт

4. Теперь я понимаю, что это необязательно правда.

До того как мы стали заниматься с Джесс, мне приходилось посещать занятия по социальной адаптации в школе. Туда в основном ходили дети, которые, в отличие от меня, были не слишком заинтересованы в том, чтобы влиться в общество. Робби был неизлечимым аутистом и чаще всего занимался тем, что перекладывал карандаши из одного угла комнаты в другой. Джордан и Ниа имели психические отклонения и занимались по специальной программе, а не с остальной группой. Вероятно, больше всего мы были похожи с Серафимой, несмотря на то что у нее диагностировали синдром Дауна. Она так отчаянно хотела принимать участие в происходящем, что забиралась на колени к незнакомому человеку и обхватывала его лицо ладонями. Это умиляло, когда ей было шесть лет, но когда исполнилось шестнадцать — настораживало.

Луа, учительница, придумывала различные интерактивные игры, в которых нам приходилось принимать участие. У нас была ролевая игра, когда мы должны были здороваться друг с другом, как будто и не сидели в одной комнате целых полчаса. Устраивали соревнования, как долго сможем не отводить в сторону взгляд. Однажды она использовала таймер в форме яйца, чтобы показать нам, когда стоит прекращать разговор на одну тему, чтобы дать возможность другому поучаствовать в беседе, но игру спешно пришлось прекратить, потому что Робби вышел из себя, как только раздался сигнал таймера.

Каждый урок заканчивался тем, что мы становились в круг и говорили соседу комплименты. Робби всегда говорил одно и то же, независимо от того, с кем рядом стоял: «Я люблю водяных черепах».

(Он на самом деле их любил. Он знал о черепахах больше, чем кто бы то ни было из моих знакомых, и, вероятно, таким уникумом и останется. Если бы не он, я бы до сих пор путал водяных черепах с коробчатыми.)

Джордан и Ниа всегда говорили комплименты о внешности: «Мне нравится твоя прическа. Мне нравится, что у тебя красная юбка».

Однажды Серафима сказала, что ей нравятся мои рассказы о митохондриальной ДНК. Я повернулся к ней и ответил, что мне не нравится, что она лжет, поскольку именно в этот день она воспользовалась жестом, который был принят в классе: поднятые вверх в форме буквы «V» два пальца, когда мы хотим сказать Луа, что устали от обсуждаемой темы, несмотря на то что даже не дошли до того, как именно это нас всех касается.

Именно тогда Луа позвонила маме, и мама нашла Джесс.

Я учился выказывать восхищение и с Джесс, но с ней все было по-другому. С одной стороны, мне нравилось делать ей комплименты. Мне на самом деле нравились ее волосы — похожие на волоски кукурузы, от которых очищаешь кочан, прежде чем погрузить его в кипящую воду. Нравилось, что она нарисовала смешные рожицы на белых резиновых подошвах своих кроссовок. А когда я без устали говорил о криминалистике, она не складывала пальцы в букву «V», наоборот, задавала наводящие вопросы.

Казалось, таким образом она познает меня, познает, как работает мой мозг. Он похож на лабиринт: нужно следовать за всеми поворотами и изгибами, чтобы понять, откуда я начал. И я радовался, что Джесс с охотой уделяет этому время. Полагаю, я по-настоящему и не задумывался над тем, что мама, вероятно, платит ей. По крайней мере, до тех пор, пока этот идиот Марк Макгуайр не заявил об этом в пиццерии. Но все же было непохоже, чтобы она сидела и считала минуты, сколько ей еще придется мучиться в моем обществе. Вы бы это сразу поняли, если бы ее увидели.

Мой любимый урок с Джесс — когда мы отрабатывали приглашение на танец. Мы сидели «У Венди», потому что попали под чертов ливень. Пока шел дождь, Джесс решила перекусить, хотя выбор еды без глютена и казеина был невелик. Я заказал две печеные картофелины, к ним салат без заправки, а Джесс выбрала чизбургер.

— Тебе даже картошку фри нельзя?

— Нет, — ответил я. — Все дело в масле, на котором ее жарят. Только в «Хутерз» продается картофель фри без глютена.

Джесс засмеялась.

— Да, больше я тебя сюда не приведу. — Она смотрит на мой картофель, на салат без заправки. — Ты даже маленький кусочек масла съесть не можешь?

— Нет, только соевое, — пожимаю я плечами. — Привыкаешь.

— Значит, — произносит она, вертя в руках чизбургер, — для тебя это поцелуй смерти?

Я чувствую, как вспыхиваю. Я не понимаю, о чем она говорит, но одного слова «поцелуй» в ее устах довольно, чтобы я почувствовал, что только что съел бабочку вместо огурца.

— Дело не в аллергии.

— А что случится, если съешь?

— Не знаю. Думаю, меня легче будет расстроить. Диета просто помогает, хотя никто не знает почему.

Она смотрит на чизбургер и отковыривает с него семечко.

— Может быть, и мне сесть на диету?

— Тебя же ничего не расстраивает, — говорю я.

— Много ты знаешь! — восклицает Джесс, потом качает головой и возвращается к теме дня. — Давай. Приглашай.

— Гм… — Я смотрю на картофель. — Хотите со мной потанцевать?

— Нет, — решительно возражает Джесс. — Нужно уламывать партнершу, Джейкоб.

— Я просто… собирался потанцевать и подумал, поскольку ты тоже здесь…

— Продолжай в том же духе, — говорит она.

Я заставляю себя взглянуть Джесс в глаза.

— Похоже, ты единственный человек, который меня понимает. — Я с трудом сглотнул. — Когда ты рядом, окружающий мир не кажется неприступным. Пожалуйста, потанцуй со мной, — произнес я, — потому что ты — моя музыка.

У Джесс рот приоткрылся.

— Да, Джейкоб, да! — закричала она, внезапно сорвалась с места, рывком подняла меня и обняла.

Я ощутил запах дождя в ее волосах и совершенно не возражал, что она посягнула на мое личное пространство и находилась слишком близко. Мне понравилось. Мне понравилось настолько, что вы понимаете, что произошло, — пришлось отстраниться, прежде чем она заметит или (хуже того) почувствует это.

Пожилая пара, сидящая напротив, улыбнулась. Я понятия не имел, что они о нас думали, но явно не предполагали, что перед ними ребенок-аутист и его педагог по социальной адаптации. Пожилая женщина подмигнула Джесс.

— Похоже, этот чизбургер ты никогда не забудешь.

Я многое помню о Джесс. Как она в тот день накрасила ногти блестящим алым лаком. Как ей не понравился соус для барбекю. А когда она смеялась, ее смех не напоминал деликатное хихиканье, а шел из глубины.

Большую часть времени проводишь с людьми не вплотную. Помнишь, как было весело, но ничего конкретного.

О Джесс я буду помнить каждую мелочь.

ОЛИВЕР

Когда мы с Джейкобом и Эммой заняли места на скамье подсудимых, в зале заседаний уже было полно народу, а Хелен Шарп просматривала свои записи.

— Отличная комната смеха, — говорит она, бросая на меня косой взгляд. — Вы уж и мне такую выпросите.

Под комнатой смеха она имеет в виду комнату для перерыва, которую оборудовали позади зала заседаний. Там повесили тяжелые звуконепроницаемые шторы, которые отделяют комнату от коридора и остальных помещений. В комнате всевозможные резиновые мячи с шипами и вибрирующие подушки, светильник с гелием и нечто, напоминающее мне длинные шланги на автомойке. Эмма клянется, что все эти приспособления способствуют релаксации, но, по-моему, их с таким же успехом можно использовать в качестве декораций-фетишей в порнографическом фильме.

— Хелен, если хотите задать вопрос узкому специалисту, — советую я представительнице обвинения, — начните с сердца.

Пристав призывает к тишине, и мы встаем, когда появляется судья Каттингс. Он бросает взгляд на четыре камеры, установленные в глубине зала.

— Я хотел бы напомнить репортерам, что они находятся здесь только с моего разрешения, а я могу в любую минуту его отменить, если они станут слишком навязчивыми. Это же касается и галерки: во время суда я не потерплю никаких комментариев и смешков. Представители сторон, пожалуйста, подойдите ко мне.

Мы с Хелен подходим к судье.

— Учитывая опыт предшествующих закрытых слушаний, — говорит судья, — я решил заблаговременно, до начала заседания, узнать, как обстоят дела. Мистер Бонд, как чувствует себя сегодня утром ваш клиент?

«Его судят за убийство, — думаю я. — Но в остальном — превосходно!»

Мне пришлось усесться Джейкобу на грудь, чтобы застегнуть его рубашку, а он бросился бежать через автостраду.

— Отлично как никогда, Ваша честь, — отвечаю я.

— Возникли ли еще проблемы, о которых мы должны знать? — спрашивает судья.

Я отрицательно качаю головой, радуясь тому факту, что судья, по-видимому, искренне печется о благополучии Джейкоба.

— Хорошо. Потому что за процессом наблюдает много народу, и я, черт побери, не желаю выглядеть идиотом, — бросает судья.

Вот оно — человеческое милосердие!