Не навреди ему - Джек Джордан

Заезжаю к ней на подъездную дорожку и выхожу, не обращая внимания на то, что волосы у меня все в колтунах, а изо рта пахнет недавним пробуждением. Вся моя сила воли уходит на то, чтобы подавить гнев и держать его внутри.

Я поднимаю руку и стучу три раза.

За дверью лает собака. Я слышу шаги, приглушенный голос. Представляю себе ее лицо, когда она увидит меня: бледное, челюсть вот-вот упадет.

Открывается дверь.

На меня смотрит доктор Джонс, но выражение ее лица не меняется, как я предполагала. Губы у нее остаются сжатыми в нитку, в глазах застывшее выражение. Она выглядит лучше, чем в любой из предыдущих дней: чистые волосы, от кожи исходит сияние, которого раньше не было.

Рядом с ней стоит мальчик.

Я впервые вижу Зака живьем. У него пронзительно-голубые глаза, как у матери, тот же нос пуговкой. Он держится за ее руку и начинает краснеть от моего взгляда. Он выглядит не так, как я его себе представляла. Конечно, он выглядит не так.

Все это время я представляла себе Джейми.

– Да? – спрашивает доктор Джонс.

Я отрываю взгляд от мальчика и смотрю на нее, чувствуя, как глаза жжет от подступающих слез.

– Я… э-э-э… Я хотела только… – я откашливаюсь, – хотела только познакомиться с Заком.

– Зак, поздоровайся, – говорит она.

– Здравствуйте.

У него такой нежный голос, но меня он режет как бритва. Я выдавливаю из себя улыбку, хотя едва могу его разглядеть за пеленой слез.

– Я так много про тебя слышала, Зак, – говорю я хриплым голосом. – Какой ты красивый мальчик.

Он опускает глаза в пол, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Хочешь пойти дать Мишке вкусняшку? – говорит она, гладя его по голове. – Но только одну.

Он смотрит на свою маму глазами, полными любви и доверия. Джейми точно так же смотрел на меня.

Это невыносимо.

Я вижу, как он уходит в дом, осторожно оглядываясь через плечо на безумную женщину на крыльце его дома.

«Не плакать, – говорю я себе. – Не смей плакать».

– Вы довольны? – спрашивает она.

– Доктор Джонс… я не знаю, что сказать.

– Наверное, это ответ на все ваши вопросы, если они еще у вас остались.

– Да, – отвечаю я. – Простите меня.

В груди у меня все горит: легкие, ребра, сердце. Все вот-вот готово разорваться.

– Я слышала, что закончилось расследование в больнице, – я заставляю себя это произнести. – Поздравляю.

– Это большое облегчение, да. Я рада, что теперь мы можем жить дальше. Мы все.

Она смотрит на меня через порог этим материнским взглядом, который я хорошо запомнила. В животном мире это был бы глухой рык, предупреждающий меня держаться подальше от ее детенышей.

– Надо полагать, я вас в ближайшее время не увижу?

Пора уходить отсюда.

Я была не готова увидеть мальчика; я была убеждена, что она лжет, и думала уличить ее, приехав сюда. Слезы подступают всё ближе, внутри набухают горе и стыд. Глубинная тоска, которую я маскировала гневом.

– Нет, – говорю я. – Я вас больше не побеспокою.

Она отрывисто кивает, глядя на меня твердым, беспощадным взглядом, и закрывает дверь. Я иду к машине как можно скорее, к горлу подступают рыдания. Я бросаюсь на водительское сиденье, резко разворачиваюсь на подъездной дорожке и выезжаю в переулок. Из-под колес у меня летит гравий, в голове воплем стоит его имя.

Джейми. Джейми. Джейми.

Я сижу за рулем уже час, остановившись там, где переулок пересекается с Проспектом, когда вдруг у меня в кармане начинает звонить телефон.

Я ничего не чувствую. Взрыв слез выжал из меня все соки, в голове у меня теперь пульсирует боль. Ловлю свое отражение в зеркале заднего вида, когда достаю из кармана телефон. Глаза у меня покраснели из-за лопнувших сосудов.

– Что? – резко говорю я в трубку.

– Мне очень жаль, Конати, – говорит главный инспектор Уитмен.

Он, наверное, знал, что я к ней поеду, что захочу увидеть мальчика сама. Он смотрел на часы, ждал, пока я позвоню.

– Это неправда, – говорю я, изо всех сил шмыгая носом. – Вы обожаете быть правым.

– Не в этом случае, – отвечает он тихо и серьезно. – Ты в порядке?

Когда снова подступают слезы, я едва не начинаю смеяться. Как во мне умещается столько слез?

– Не то чтобы.

Он вздыхает в ответ.

– Тебе нужно себя пожалеть. Эта боль разъедает тебя изнутри. Она разрушает тебя уже пятнадцать лет – долго ты еще будешь себя наказывать?

– Моего сына похитили, Джордж. Такое не забывается.

– Конечно нет. Я не это имею в виду. Но ты застряла, Конати. Ты погрузила себя в свое горе, цепляешься за него. Живешь, дышишь им. Ты себя убиваешь.

Я закусываю губу и мотаю головой.

– Вам не понять.

– Ну тогда помоги мне понять.

Никто мне такого не говорил, ни разу за пятнадцать лет. Даже мой бывший муж, который настолько не справился с материнским отчаянием, что свалил и оставил меня одну на руинах.

– Если я перестану его оплакивать… я его потеряю.

– Что ты имеешь в виду?

Я откидываюсь на сиденье, закрыв глаза и глубоко вдыхая. Я задерживаю вдох, пока не начинают отступать слезы.

– Если я позволю себе жить дальше, я оставлю его позади. Если я не буду цепляться за мелочи, я их потеряю. Я знаю, что потеряю.

Я думаю обо всем том, что уже потеряла за годы: звук его голоса, его смех, ощущение от прикосновения к его волосам, его шаги на лестнице. Снова подступающие слезы начинают жечь глаза.

– Я даже не помню, какой голос у моего сына, Джордж.

– Ты никогда не забудешь его полностью. У тебя всегда будут воспоминания. Но скажи… эта битва с самой собой, борьба за то, чтобы сохранить каждую частицу прошлого, – это того стоит? Хотел бы Джейми такой жизни для тебя?

Слезы падают тяжелым безмолвным потоком. Я вспоминаю о стыде, который испытала дома, краснея под взглядом его фотографий, думая о том, было бы ему за меня неловко, испытывал бы он такое же чувство жалости, как все вокруг?

Я качаю головой.

– Я не могу так больше, Джордж. Это… невыносимо.

– Время попробовать другой путь, Конати, – мягко говорит он мне в ухо. – Путь, который легче перенести. Тебя нельзя винить за то, что произошло.

– Перестань, – прошу я.

– Это не твоя вина, Рэйчел.

– Пожалуйста, сэр…

– Это не твоя вина.

Я разражаюсь рыданиями, сотрясаюсь всем телом. Но сейчас эти слезы зародились в другой части меня. Я плачу не от тоски. Я плачу от облегчения. Я пятнадцать лет ждала, чтобы кто-то мне это сказал.

Это