Историк - Элизабет Костова

— Что же вы имеете в виду? — задохнулся я.

— Примерно с этого времени появляются письменные свидетельства о случаях вампиризма в Стамбуле. Гипотеза моя еще не разработана, и я, увы, не могу представить доказательств, но полагаю, что первой его жертвой стал турок — быть может, стражник, с которым подружился мальчик. Он занес в нашу империю эту заразу, и после она пришла в Константинополь вместе с Завоевателем.

Мы, онемев, смотрели на него. Мне пришло в голову, что, согласно легенде, вампирами становятся только после смерти. Значит, Дракула был убит уже тогда, в Малой Азии, совсем юным, и уже тогда стал не-умершим, или он просто обрел тогда странные вкусовые предпочтения и внушил их другим? Я напомнил себе обязательно расспросить Тургута, когда мы познакомимся с ним поближе.

— О, хобби у меня довольно оригинальное. — Тургут снова расплылся в искренней улыбке. — Простите, что я оседлал любимого конька. Жена уверяет, что я бываю невыносим.

Сияя, он приветствовал нас изящным царственным жестом, подняв в тосте свой кувшин, прежде чем отхлебнуть из него.

— Однако, клянусь, одну вещь я могу доказать! У меня есть доказательства, что султан боялся его как вампира.

Он ткнул пальцем в потолок.

— Доказательства? — эхом отозвался я.

— Да! Я обнаружил их несколько лет назад. Султан так интересовался личностью Влада Дракулы, что после его смерти собрал у себя часть его бумаг и принадлежащих ему вещей. Султан, разумеется, ненавидел Дракулу, убившего множество турецких солдат, но архив был основан по другой причине. В 1478 году султан даже писал паше Валахии, спрашивая, не сохранилось ли у того каких-либо записей о Владе Дракуле. А зачем? Затем, пояснял он, что собирается основать библиотеку, для противостояния злу, распространившемуся в городе после его смерти. Вы понимаете? Разве мог бы султан бояться мертвого врага, если бы не верил в его возвращение? Я разыскал копию ответного письма паши, и, — он ударил кулаком по столу и торжествующе улыбнулся, — я нашел библиотеку, созданную, чтобы отразить зло!

Мы с Элен застыли как статуи. Слишком невероятным представлялось подобное совпадение. Наконец я собрался с силами, чтобы спросить:

— Профессор, это, случайно, не то хранилище, что основано султаном Мехмедом Вторым?

Теперь уже он уставился на нас во все глаза.

— Клянусь своими сапогами, вы и вправду великолепный знаток истории. Вы интересовались этим периодом?

— Да, весьма, — отвечал я, — и нам бы… очень хотелось увидеть найденный вами архив.

— Разумеется, — заверил Тургут, — с величайшим удовольствием. Жена моя будет сражена, что кто-то хочет его видеть, — хмыкнул он. — Однако, увы! — прекрасное здание, где он хранился, снесли, чтобы расчистить место министерству дорожного строительства — тому вот уже восемь лет. Такой был прекрасный особнячок в старом центре, у Голубой мечети. Такая жалость!

Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Так вот почему никто ничего не знал об архиве Росси. — А документы?

— Не тревожьтесь, добрый сэр. Я сам позаботился, чтобы они были переданы Национальной библиотеке. Их необходимо сохранить, даже если никто не интересуется ими, как я.

По его лицу, впервые после стычки с цыганкой, пробежала тень.

— В старом городе, как и в иных местах, еще обитает зло, с которым нужно сражаться.

Он взглянул в глаза мне, потом Элен.

— Если вам нравятся старинные диковинки, я с радостью проведу вас туда завтра утром. Сегодня там, конечно, уже закрыто. Я знаком с библиотекарем, который позволит вам ознакомиться с коллекцией.

— Огромное вам спасибо… Но каким образом… как случилось, что вы увлеклись столь необычной темой?

Я не смел оглянуться на Элен.

— О, это долгая история, — покачал головой Тургут. — Я не позволю себе наскучить вам…

— Нам ничуть не скучно, — настаивал я.

— Вы чрезвычайно любезны. — Он несколько минут молчал, протягивая между большим и указательным пальцем кончик вилки.

За окном нашего кирпичного алькова гудели, разъезжаясь с велосипедистами, машины, проходили перед окном прохожие — словно актеры через сцену: женщины в ярких платьях, с платками и шарфами на головах, с длинными золотыми серьгами в ушах, и другие, в черных платьях, с крашенными хной волосами; мужчины в европейских костюмах в белых сорочках и галстуках. До нашего столика доносилось дыхание теплого соленого ветерка, и мне представились корабли со всего света, несущие изобильные товары в сердце империи — сначала христианской, позже магометанской — и причаливающие прямо к городской стене, обрывающейся в море. Затерянный в лесах замок Дракулы, с его варварски жестокими обычаями, казался невообразимо далеким от этого древнего города-космополита. Неудивительно, что валашский князь ненавидел турок, а они его. И все же турки Стамбула, живущие в окружении золотых и бронзовых статуй, базаров и книжных лавок и множества храмов, были ближе христианской Византии, нежели Влад, охранявший от них свои рубежи. Отсюда, из средоточия цивилизованного мира, он представлялся лесным дикарем, провинциальным чудищем, средневековым вариантом дикого индейца. Мне вспомнилась гравюра в энциклопедии — тонкое длинноусое лицо над придворным платьем. Здесь крылся некий парадокс.

Видение растаяло, изгнанное голосом Тургута:

— Скажите, друзья мои, чем вызван ваш интерес к Дракуле?

Он смотрел на нас через стол с деликатной — или подозрительной? — улыбкой.

Я оглянулся на Элен.

— Видите ли, пятнадцатый век европейской истории может расширить тему моей диссертации. — Я немедля поплатился за неискренность чувством, что ложь моя вполне может стать правдой.

Бог весть когда мне снова представится возможность сесть за диссертацию, думал я, и только расширения темы мне сейчас и не хватало!

— А вы, — не отступая, продолжал я, — как вы перескочили от Шекспира к вампиру?

Тургут грустно улыбнулся, и его спокойная откровенность еще более пристыдила меня.

— А, странное и довольно давнее дело. Видите ли, я работал над второй книгой о Шекспире — о его трагедиях. Писал каждый день понемногу в маленькой… как это называется?, нише на кафедре английской литературы. И однажды нашел там книгу, которой не видел раньше.

Он снова повернулся ко мне с печальной улыбкой, а меня уже бил ледяной озноб.

— Книга, непохожая на другие книги, пустая, очень старая, с драконом посредине и словом — «Drakulya». Я прежде ничего не знал о Дракуле. Но картина была странная — и сильная. И тогда я подумал: «Я должен узнать, что это». И я постарался узнать все.

Элен сидела, застыв так же, как и я, но при этих словах она встрепенулась и тихо, жадно спросила:

— Все?

Мы с Барли подъезжали к Брюсселю. Я не заметила, как пролетело время, — но на простой и краткий пересказ услышанного от отца у меня ушел не один час. Барли смотрел мимо меня в окно: на маленькие бельгийские домики и садики, грустившие под завесой туч. Порой солнечный луч пробивался сквозь мрак, высвечивая поблескивающий шпиль церкви или темную от времени заводскую трубу в окрестностях Брюсселя. Голландка тихонько похрапывала; журнал соскользнул с ее колен на пол.

Я собиралась перейти к описанию последних недель, рассказать о постоянной тревоге отца, его нездоровой бледности и странном поведении, но тут Барли вдруг повернулся ко мне.

— Ужасно странно, — объявил он. — Не понимаю, как можно поверить такой дикой истории, но я почему-то верю. По крайней мере, хочу верить.

Мне пришло в голову, что я впервые вижу его серьезным: раньше он —либо все время улыбался, —либо, совсем недавно — злился. Его глаза — клочки небесной синевы — превратились в щелки.

— Забавно, что все это мне кое о чем напоминает.

— О чем? — У меня даже голова закружилась оттого, что спало напряжение.

Он поверил!

— Ну, в том-то и странность. Сам не пойму, о чем. Что-то такое с мастером Джеймсом. Но что именно?

ГЛАВА 27

Барли сидел, спрятав подбородок в ладони, и тщетно пытался вспомнить, что же такое было с мастером Джеймсом. Наконец он поднял на меня взгляд, и я поразилась, каким красивым стало его свежее узкое лицо в задумчивости. Лишенное беспокойной улыбки, лицо это вполне могло быть ликом ангела или, может быть, монаха в каком-нибудь нортумберлендском монастыре. Впрочем, тогда я только смутно ощутила красоту: сравнения всплыли в моем мозгу позднее.

— Ну, как я понимаю, есть две возможности, — заговорил он наконец. — Либо ты свихнулась, и тогда мне надо остаться с тобой и постараться доставить тебя домой; —либо ты не свихнулась, и тогда, того гляди, угодишь в беду, и значит, тем более я не могу тебя бросить. Завтра мне полагается быть на лекции, но уж что-нибудь я придумаю.

Он со вздохом откинулся назад.

— Насколько я понимаю, на Париже ты не остановишься. Не просветишь ли меня насчет цели нашего путешествия?