Лес - Тюльбашева Светлана

Раз в две недели друг Ликиного отца привозил пакеты продуктов. Из дома мы не выходили и не выпускали Санька, пару раз порывавшегося куда-то сбежать. Спустя четыре месяца Лика сказала, что больше так не может, вышла погулять и попалась на глаза какому-то деду. Было непонятно, узнал он ее или нет. На мой взгляд, узнать Лику по жизнерадостным московским фото, крутившимся в СМИ, было практически невозможно, но рисковать было нельзя. Мы за десять минут собрались и ушли прочь. Некоторое время мы скитались по заброшенным домам, жили где придется, а затем перебрались в тот пустой дом у озера. Друг отца Лики помогал нам еще года два, купил нам машину и спрятал ее у входа в лес, еще однажды привез нам неплохую сумму денег — передал отец, — а потом просто исчез. Не знаю, что случилось, может, полиция его нашла и начала в чем-то подозревать, а может, мы ему надоели. К тому моменту мы уже научились рыбачить, ухаживать за домом и как-то могли выжить без его помощи, хотя и было очень тяжело.

Отца Лики не стало следующим летом. Зимой его арестовали, по официальной версии — из-за каких-то проблем в бухгалтерской отчетности его компании. До суда он не дожил, скончавшись от инфаркта в СИЗО — опять же, по официальной версии. Не знаю, что там было и как, я свечку не держала. В тот день Лика сказала: «У меня осталась только ты».

Дети росли — куда нам было их девать, да я и не хотела от них избавляться. Я любила Марту с того момента, когда впервые дотронулась до нее, когда подняла из кроватки в темном пропахшем чесноком доме, а она прижалась ко мне крохотным теплым телом и перестала плакать. Она называла меня мамой, только меня, Лику она никогда так не называла — та была ее тетей. С Сашей было тяжелее — он напоминал мне своего мерзкого отца, — но я и к нему привязалась со временем.

Лика твердила, что нужно пытаться выбраться из леса, что нужно пытаться зажить нормально, что все давно уже забыли про нас, и мы пытались несколько раз. Мы жили в селе под Мурманском, в деревне на западе Ленинградской области, в селе в Тверской области. Лика начала подрабатывать ясновидящей, я сначала смеялась, а потом увидела, как здорово у нее получается. Люди верили ей, люди любили ее, она была по-настоящему хороша в роли гадалки. Она меняла цвет волос, образ и имена. Я меняла тоже. Мы старели — я быстрее, она медленнее.

Каждый раз что-то случалось. Каждый раз. И мы возвращались в наш дом в лесу, бежали туда, в нашу крепость, окруженную километрами леса, в единственное место на Земле, в котором чувствовали себя в безопасности.

Москву мы так больше и не увидели. Ближе всего к столице мы подобрались, когда жили в Тверской области. Мы провели там отличные пять лет, и именно там повзрослевшая Марта встретила и полюбила местного, никому не нужного, грязного паренька в каких-то обносках. Он так влюбился в нее. Я изначально была против их общения, мне не нравился этот деревенский дурачок, он не подходил моей Марте, но потом я поменяла свое мнение.

Однажды Лику случайно узнал какой-то рьяный молодой полицейский, пришедший с женой на ярмарку. Такой смешной — «всем стоять, руки вверх, гражданка, предъявите документы», пистолет зачем-то вытащил. Я стояла в десяти метрах от нее и продавала калачи, но меня он не узнал. Документов у Лики не было, он ее задержал и отвез в маленький сельский участок. Там он ей рассказывал, что из-за нее полицейским и стал. Как еще ребенком стоял перед телевизором и смотрел на ее фотографии. Как хранил вырезки из газет, посвященные нашему делу. Как мечтал стать полицейским и ловить таких прекрасных, но преступных девушек.

Мы пришли за Ликой в участок вчетвером — я, Саша, Марта и ее паренек в обносках. Я предлагала отпустить ее по-хорошему, они отказались. Мы начали стрелять. Полицейский прицелился в меня, и паренек в обносках, не раздумывая, убил его выстрелом в лицо. Из Тверской области мы бежали вместе и вернулись в наш лес.

Годы шли. Родился Гриша, появилась Танечка. Марта умерла. Мы не пытались выбраться из леса, он стал нашим домом, нашей жизнью, а мы стали его частью. Мы научились дышать с ним в такт. Мы обретали силу, когда оказывались внутри нашего леса. Мы не могли без него, а он не мог без нас.

Прежняя жизнь осталась смутными воспоминаниями, мы почти о ней не говорили. Иногда приятно порассуждать, как все могло бы сложиться, если бы когда-то давно мы не пошли искать морошку, но это пустые разговоры. Есть то, что есть. Я почти не вспоминаю прежнюю жизнь. И только сейчас, когда я еду в машине в очередную захолустную деревню — Лика уговорила меня попробовать еще раз — и Гриша с Таней спят на заднем сиденье, а за окном проносится наш темный, бесконечный, уходящий до самого горизонта лес, я вспоминаю, как все было, как началась эта долгая история. Как получилось, что мы стали семьей.

Я ни о чем не жалею. Что ни делается, все к лучшему. Так или иначе.

26

Машина подпрыгнула на кочке, Гриша ударился головой о стекло и открыл глаза. Они проезжали поле, в свете фар мелькнула и сразу исчезла заросшая тропа, уходящая в мертвую Шижню. Мама продолжала ругаться с Анкой. Он посмотрел на темный лес и подумал о колдунье, хлопнувшей в ладоши, сожженных домах и воронах, закруживших над лесом. Жаль, все было не так, с колдуньей это была более красивая история. Когда мама наконец выдохлась и замолчала, он шепнул Анке:

— Завтра выкрадем какую-нибудь вещь и пойдем искать старую Анну в лесу с волком.

— Чего? — возмутилась мама. — Я плохо расслышала, но Анка наказана и никаких «завтра» не будет. Следующую неделю она будет сидеть дома.

Анка шепнула Грише в ответ:

— Не просижу я неделю, она отойдет за пару дней.

Мальчик тихо засмеялся. Дома ему, конечно, попадет. С другой стороны, может, удастся объяснить хотя бы тете, что он сбежал не просто так, а чтобы помочь семье, и привез с собой номер телефона Софьи, готовой подтвердить, что Тамара никуда не пропадала и беспокоиться о ней не нужно.

Они доехали до деревни и свернули с грунтовки.

— Что это? — вдруг сказала мама Анки.

В конце улицы в черное небо поднимались всполохи оранжевого света, они освещали дым — не как из одной трубы, а как из десятка труб разом. Небо в конце деревни светилось оранжевым.

— Там пожар, что ли? — сказала мама. — О господи, там пожар.

«Отец Кира допился и поджег дом», — вспомнил Гриша историю Шижни, но тут же сообразил, что горит на другой стороне улицы. На его стороне улицы. В конце деревни стояла толпа, мама Анки прибавила газу, они быстро приближались.

— Твой дом горит, — тихо сказала Анка. — Гриш, твой дом...

Мама остановила машину метрах в ста от пожара, у дома старухи Стефании, стоявшей на крыльце и кутавшейся в шаль, сказала ребятам оставаться в машине, выскочила и побежала к кричащей что-то толпе людей. Гриша распахнул дверь и бросился следом, за ним побежала Анка.

Дом полыхал, окна и дверь были выбиты, все внутри было залито огнем. Пожар вблизи выглядел чудовищно, огонь был повсюду — в окнах, в черной дыре раскуроченной двери, болтавшейся на одной петле; огонь прорывался сквозь крышу и уходил вверх, освещая все окрестные дома.

Отец Кира. Его вечно пьяный друг. Бабка Маша. Бабка Виктория. Дед с парализованной половиной лица. Незнакомая старуха, угощавшая его пирожками. Незнакомый мужчина. Дед, помогавший волонтерам и все дни участвовавший в поисках Анны.

— Что вы не тушите, воду тащить надо! — крикнула мама Анки.

— Это не потушить, — ответила ей бабка Маша. — Видишь, что творится. Сейчас главное, чтобы на соседние дома не перекинулось.

Постоянная клиентка тети. Люди, люди, столько людей, среди них нет ни бабушки, ни тети, ни отца. Маленькая беспородная собака соседей сбоку бегает и надрывно лает на огонь. И все стоят и смотрят, смотрят, просто смотрят, как горит его дом.

Мама Анки заметила детей и схватила их обоих за плечи, прижимая к себе.

— Я же сказала вам оставаться в машине. Гриша, господи, мальчик...

— Где мои родители? — тихо спросил Гриша зачем-то, хотя все было уже понятно. Его семья была очень крутой и сильной, сильнее всех стоявших тут людей, но в таком огне не выжить даже им.