Базилика - Уильям Монтальбано

Она прижалась плотнее. Я повернул голову, чтобы уберечь ухо.

— Как там Треди? О нем мало что услышишь в краях, где нет Бога, кроме Аллаха, а Мухаммед — пророк его.

— У него все в порядке, много работает, посылает всем свою любовь.

Солнце почти село, но на террасе было невыносимо жарко. Как же, черт возьми, его звали?

— А как поживает… гм…

Я знал, что он из Рима, и они знакомы несколько месяцев, но это все, что я мог сказать о последнем предмете страсти Тилли.

— Вернулся к жене, ублюдок.

— Извини.

— Невелика потеря. Все равно это больше походило на прелюдию, чем на арию.

Однако этой потери хватило, чтобы испортить настроение.

— Дай-ка подумать, есть ли у меня что-нибудь из еды.

Тилли вышла. Я поднялся и встал на краю террасы. Внизу, словно прилив, на площадь наползала тень.

— Что с Карузо? — спросила она из кухни. — Ты занимаешься этим делом?

— Официально это несчастный случай. Неофициально — и не для прессы — да, я этим занимаюсь.

— Значит, это было не просто падение?

Тилли появилась с тарелкой, полной кусочков сыра, аппетитного пеккорино.[57] Она поставила тарелку на край шезлонга и взяла свой стакан.

— Он упал, верно, но, возможно, ему помогли.

Тарелка опрокинулась, и сыр рассыпался по террасе.

— Черт!

Тилли принялась собирать кусочки.

— Подозреваемые есть? — спросила она.

— Да.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Дизайнер шезлонга. Если бы пластиковые планки располагались ближе друг к другу, тарелке хватило бы опоры.

— Дурак. Если падение Карузо не было случайным, и это было не самоубийство, тогда его убрали, так? Ты не знаешь, кто это сделал?

— А ты его хорошо знала?

Всегда отвечай на вопрос вопросом. Я не собирался рассказывать ей что-либо о расследовании, даже если и было бы что рассказывать. Она это тоже понимала.

Тилли поставила миску под кресло, пожевала сыр и отпила из своего стакана.

— Относительно. Разговаривала с ним раз или два в неделю; встречалась на различных приемах то там, то здесь. Мне нравились его взгляды.

Еще одна. Тилли симпатизировала экстремистскому крылу церкви, которое одни считали прогрессивным, а другие — анархистским. Однако в компании почитателей Карузо сошлись представители обоих лагерей — лед и пламень. Мария и Тилли. Я хорошо знал журналистов и понимал, что любовь и верность своему ремеслу сближают их не хуже родственных чувств, так что политические противники могут быть добрыми друзьями, они даже могут пожениться, что частенько и происходит. Но что это за крученый мяч, посланный Карузо так, что ему удалось удовлетворить обеих — и Тилли, сторонницу левых взглядов, и Марию, сторонницу правых? При этом он ничего не сказал ни о папе, ни о епископе из «Ключей». Как же это удалось монсеньору Карузо?

Было бы разумнее и в конечном итоге полезнее более пристально рассмотреть главное противоречие, но вместо этого я последовал за Тилли, когда она подошла к краю террасы, чтобы понаблюдать за наступлением сумерек. Зря я это сделал, так как она стиснула меня так, что мои руки оказались прижаты к бокам.

— Как поживает мой любимый служитель церкви?

— Тилли… я…

«…дал обет безбрачия», — хотел сказать я, но… она была возбуждена, да и я тоже. Может, это из-за виски или заката.

Да простит меня Господь.

Когда она поцеловала меня, я поцеловал ее в ответ. Но потом почувствовал, что мне не особенно хочется. Я сделал еще одну попытку:

— Тилли, подожди. А новый плед? Я же его еще не видел.

— Очень скоро увидишь, — прошептала она, давая волю рукам, — я расстелила его на постели, чтобы расправились складки.

К тому времени, когда я вернулся в общежитие колледжа святого Дамиана, еженедельное собрание было в самом разгаре. Профессор одного из немецких епископальных университетов читал лекцию на тему «Грех в повседневной жизни». Я сел в последнем ряду и постарался придать себе заинтересованный вид.

Простите, если шокировал вас, но я далеко не идеальный представитель братства и никогда не был идеальным представителем чего-либо. Я грешу. Представители духовенства тоже люди. Кто-то пьет. Кто-то играет на деньги. У кого-то есть «домохозяйки». Некоторые одержимы курением. Другие не устояли перед гомосексуализмом, а кто-то стал педофилом. Я — яростный гетеросексуал. Изо всех сил я стараюсь подавить влечение и сожалею, когда мне это не удается, но все же иногда я оказываюсь в постели с привлекательной и желающей этого женщиной, к которой я испытываю чувство. Я ложусь с ней в постель, нарушая обет безбрачия и проклиная свое безволие, но это не останавливает моего безрассудного стремления переспать с ней к нашему взаимному удовольствию. Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил. Я грешу, следовательно, я существую.

У меня было несколько спокойных дней, чтобы подумать о своих грехах. Жизнь в общежитии колледжа превратилась в тупую, изматывающую скуку середины семестра. Монотонная череда однообразных занятий, отвратительная еда, долгие ночи бдений над учебниками — у семинаристов не оставалось сил на то, чтобы доставлять мне какие-либо хлопоты. Помогая Галли, я оставил собственную вялотекущую академическую карьеру в полном беспорядке; тем хуже, поэтому я решил на время отказаться от нее вовсе. Никто не будет скучать по мне на занятиях, что бы там ни было, я редко сдавал экзамены.

Мы с Галли опросили большинство сослуживцев Карузо, его друзей и даже кардинала, его начальника. Мы заново пролистали заключение патологоанатома, перечитали отчеты следователей, выпили галлоны эспрессо из чашечек-наперстков. Мы еще раз опросили охранников, дежуривших в базилике, когда погиб Карузо, в надежде на более подробное описание священника, которого один из них видел покидавшим купол. Ничего нового мы не узнали, niente, nada, zilch.[58]

Каждую неделю я встречался с отцом Ивановичем. У него был большой солнечный офис на холме Яникул на правом берегу Тибра. Был замечательный день, мы гуляли около часа по Вилла Шарра, одному из городских парков. Я рассказал отцу Ивановичу кое-что о деле Карузо и о старых разочарованиях, которые оно разбудило. Думаю, он решил, что я встревожен и раздражен, но не больше обычного. По крайней мере, он не стал предлагать мне свои волшебные голубые пилюли — комплексное успокаивающее средство; я уже проглотил их столько, что хватило бы на несколько жизней, спасибо.

Я хотел было рассказать Ивановичу о Тилли, но передумал. Чернобородый был всего лишь моим психиатром, а не исповедником.

Потом, ощутив в себе дух авантюризма и зная, что Галли этого не одобрит, я позвонил Лютеру, и на следующий день, дождавшись конца рабочего дня Видаля, мы устроили ему засаду. Видаль вышел из старого палаццо в черном одеянии священника и с таким же черным портфелем. Ни дать ни взять — ватиканский чиновник, он совершенно не походил на того подвального копателя, с которым я познакомился несколькими днями ранее, хотя и оставался таким же необщительным и холодным.

— В нашем расследовании кое-что прояснилось. Если у вас есть время ответить на несколько вопросов, мы были бы вам весьма признательны, — сказал я, кивая в сторону Лютера. — Это отец Кланси.

Видаль смерил его взглядом.

— Кланси, — произнес он.

— Афро-ирландец, — добавил Лютер.

Мы сели за столик на тротуаре на улице делла Кончильяционе, широком проспекте, который Муссолини проложил с помощью бульдозеров, загубив целый квартал средневековых строений, чтобы добиться нужного величественного вида с реки на собор Святого Петра. Я попивал апельсиновый сок, любуясь собором. Лютер и Видаль пили кофе.

— Нас озадачило одно обстоятельство: Карузо, как выяснилось, был большим почитателем «Общества священных ключей». Он даже работал на них, но это расходится с тем, что мы узнали о нем и его убеждениях.

Видаль пожал плечами.

— Лука был ученый, у него был эклектический ум, его многое интересовало.

— Отразились ли взгляды «Ключей» на собственных убеждениях монсеньора Карузо в том, что касается проблем церкви?

— Конечно, нет. Он был, если можно так выразиться, на другом конце радуги.

— И все же он писал для них.

Видаль опять пожал плечами.

— Взгляды «Ключей» далеки и от ваших собственных убеждений, — продолжал давить я.

— Мои взгляды, мои теории, стремление к гуманистической информированности и чувству собственного достоинства хорошо известны. Они говорят сами за себя, — ответил Видаль.

Однако его глаза вспыхнули, когда он затянулся сигаретой; полагаю, он знал, куда я клоню. Именно Лютер, сам того не желая, обрушился на Видаля словно мешок с песком.

Этот огромный монах, казалось, дремал, и вдруг со скоростью гепарда Лютер выдал восклицание: