Мозг Кеннеди - Хеннинг Манкелль

— Только для него. Я по-прежнему любила его. Надеялась, что все вернется.

— Откуда у него возникло это радостное настроение? Из-за другой женщины?

Назрин не замешкалась с ответом. Луиза поняла, что девушка сама не раз задавала себе этот вопрос.

— Другой женщины не было.

— Помоги мне понять. Ты видела его иначе. Для меня он был сыном. Своих детей видишь не вполне отчетливо. Всегда примешиваются надежды или тревоги, которые искажают картину.

Назрин снова села. Луиза заметила, как ее взгляд мечется по стене кухни, точно ища точку опоры.

— Возможно, я неудачно выразилась, — сказала Назрин. — Возможно, мне следовало говорить не о внезапно возникшей радости, а о неожиданно улетучившейся грусти.

— Хенрик никогда не грустил.

— Может, он просто тебе этого не показывал? Ты же сама сказала. Перед кем ребенок предстает совершенно отчетливо? Не перед родителями. Когда я встретила Хенрика в том автобусе, он смеялся. Но Хенрик, которого я успела узнать, был глубоко серьезным человеком. Как я. Он смотрел на мир как на растущее бедствие, движущееся к окончательной катастрофе. С возмущением говорил о бедности. Пытался дать волю гневу, но ему всегда было легче предаваться грусти. По-моему, он был слишком слабым. Или же я так и не сумела разглядеть его до конца. Я считала его неудавшимся идеалистом. Но, может статься, истина в ином. Он строил планы, хотел сопротивляться. Помню, однажды за этим столом — он сидел там, где сидишь ты, — он сказал, что каждый человек должен быть собственным движением сопротивления. Нельзя ждать других. Этот чудовищный мир требует, чтобы каждый из нас внес посильный вклад. Когда начинается пожар, никто не спрашивает, откуда берется вода. Пламя надо гасить. Помню, я тогда подумала, что патетикой он порой напоминает священника. Может, все священники — романтики? Иногда я уставала от его серьезности, его грусть была как стена, о которую я билась. Он был из тех усовершенствователей мира, кому больше всего жалко самих себя. Но за стеной скрывалась иная серьезность, от этого я не могла отмахнуться. Серьезность, грусть — неудачные проявления гнева. Как только он начинал злиться, то становился похож на маленького испуганного ребенка. Но после возвращения из поездки все изменилось.

Назрин умолкла. Луиза заметила, что она старается вспомнить.

— Я сразу заметила: что-то произошло. В здание аэровокзала Хенрик вошел медленно, будто его одолевали сомнения. Увидев меня, улыбнулся. Но у меня возникло впечатление, что в глубине души он надеялся, что встречать его никто не будет. Вел себя как обычно, старался вести себя как обычно. Но вид у него был отсутствующий, даже в постели. Я не знала, ревновать мне или нет. Хотя он бы рассказал, если бы дело касалось другой женщины. Я попробовала спросить, где он побывал. Но он только покачал головой. А когда распаковал чемодан, я увидела следы краснозема на подошвах ботинок и поинтересовалась, откуда они. Он не ответил, рассердился. А потом вдруг снова преобразился. Отрешенность улетучилась, он повеселел, появилась легкость, точно он скинул с себя какой-то невидимый тяжелый груз. Я стала замечать, что вечерами, когда я приходила, его одолевала усталость, он ночи напролет бодрствовал, но мне так и не удалось узнать, чем он занимался. Что-то писал, в квартире появлялись все новые папки. Неустанно говорил о том, что необходимо выпустить наружу гнев, о том, что скрыто и что нужно разоблачить. Порой его речи напоминали цитаты из Библии, точно он вот-вот превратится в этакого пророка. Однажды я попыталась пошутить по этому поводу. Он пришел в бешенство. Единственный раз я видела его по-настоящему разъяренным. Боялась, что он меня ударит. Он даже замахнулся кулаком и, если бы я не закричала, обязательно бы меня ударил. Я испугалась. Он попросил прощения, но я ему не поверила.

Назрин умолкла. Сквозь стену в кухню донеслись звуки музыки. Луиза узнала мелодию — лейтмотив фильма, название которого она забыла.

Назрин закрыла лицо руками. Луиза замерла в ожидании. Чего она ждала? Сама не знала.

Назрин встала.

— Я пойду. Не могу больше.

— Как мне с тобой связаться?

Назрин написала на рекламном листке номер телефона. Потом, перекинув пальто через руку, повернулась и ушла. Луиза слышала стук ее каблуков на лестнице, слышала, как хлопнула дверь подъезда.

Через несколько минут она сама покинула квартиру. Спускалась к Шлюзу, выбирая дорогу наобум и держась поближе к домам, — боялась впасть в панику. У Шлюза остановила такси и поехала в Юргорден. Ветер стих, в воздухе словно бы потеплело. Она бродила среди осенних деревьев, мысленно возвращаясь к рассказу Назрин.

Скорее улетучилась грусть, чем внезапно появилась радость. Поездка, о которой он не хотел рассказывать.

Одержимость? Все эти папки? Луиза не сомневалась, что именно их содержимое она прочитала, — об убитом президенте и его мозге. Именно их видела Назрин. Значит, интерес Хенрика к убитому президенту и его мозгу относится вовсе не к прошлым годам. Он возник недавно.

Она бродила по осенним тропинкам и рассеянно размышляла. Порой даже затруднилась бы сказать, шелестят ли осенние листья у нее в голове или под ногами.

Неожиданно она вспомнила про найденное письмо Арона. Вынула конверт из кармана, прочитала — всего несколько слов:

Мозг Кеннеди

Пока никаких айсбергов. Но я не сдаюсь. Арон.

Луиза соображала. Айсберги? Это что, код? Игра? Положив письмо в карман, она продолжила прогулку.

К вечеру она вернулась в квартиру Хенрика. Кто-то оставил сообщение на автоответчике: Привет, это Иван. Я перезвоню. Кто такой Иван? Возможно, Назрин знает. Луиза хотела было позвонить ей, но передумала. Прошла в спальню Хенрика, села на матрас. Голова закружилась, но она заставила себя сидеть.

На книжной полке стояла фотография — она и Хенрик.

Когда ему было семнадцать, они поехали на Мадейру. За неделю, проведенную на острове, они совершили экскурсию в Долину Монахинь и пообещали себе вернуться туда через десять лет. Это станет целью их собственного паломничества длиною в жизнь. Луиза внезапно разозлилась, что кто-то посмел лишить их этого путешествия. «Смерть — отчаянно длинная штука, — мелькнуло в голове. — Бесконечно длинная. Мы больше никогда не вернемся в Коррейя-дес-Фуэнтес. Никогда».

Ее взгляд блуждал по комнате. Что-то привлекло ее внимание. Она поискала глазами. Книжные полки с двумя рядами книг приковали ее взгляд. Сперва она не сообразила, в чем дело. Потом увидела, что некоторые корешки на нижней полке выдаются вперед. Хенрик, может, и не отличался чрезмерной аккуратностью, но ненавидел беспорядок. Не лежит ли там что-нибудь? Встав с кровати, Луиза рукой пошарила за книгами. И нашла две тонкие тетрадки. Прихватив их, отправилась на кухню. Простые тетрадки, исписанные карандашом, чернилами, тушью, все в пятнах, неряшливый почерк. Текст — по-английски. На одной тетрадке посвящение: Memory Book for My Mother Paula.

Луиза перелистала тоненькую тетрадку. Там было немного текста, засушенные цветы, высохшая шкурка ящерки, несколько поблекших фотографий, сделанный цветным мелком рисунок детского личика. Прочитав написанное, Луиза поняла, что речь шла о женщине, которая умирала от СПИДа, и эти строки она писала своим детям, чтобы после ее смерти у них осталась хоть какая-то память.

Не проливайте слишком много слез, просто их должно хватить, чтобы полить цветы, которые вы посадите на моей могиле. Учитесь и с пользой проживите свою жизнь. С пользой распорядитесь временем.

Луиза смотрела на лицо черной женщины, глядевшей с почти полностью выцветшей фотографии. Она улыбалась прямо в объектив, прямо в Луизино горе и бессилие.

Она прочитала вторую тетрадку. Книга памяти Мириам для дочери Рикки. Тут не было фотографий, записи короткие, буквы судорожно вдавлены в бумагу. Никаких засохших цветов, несколько страниц пустые. Текст не закончен, он обрывался посредине фразы: There are so many things I would...

Луиза попыталась закончить предложение. Что хотела сказать Мириам. Или сделать.

Что я хотела бы сказать тебе, Хенрик. Или сделать. Но ты исчез, скрылся от меня. Прежде всего, ты оставил меня с чудовищными страданиями: я не знаю, почему ты исчез. Не знаю, что ты искал и что привело тебя к случившемуся. Ты жил, ты не хотел умирать. И все-таки умер. Я не понимаю.

Луиза разглядывала тетрадки на кухонном столе.

Я не понимаю, зачем ты хранил записки этих двух женщин, умерших от СПИДа. И почему спрятал их за другими книгами на своих полках.

Она медленно раскладывала в голове черепки. Выбрала самые крупные. Надеялась, что они, как магнит, притянут к себе остальные и появится целое.