Река надежды - Мармен Соня

– Каролина де Рувиль?

– Я… я не могу. Не просите…

– Отвечайте!

– Мне так показалось, – пробормотал Жак, опустив глаза.

Будто в подтверждение этих слов, из-за живой изгороди донесся звон соприкасающихся бокалов и смех, эхом прокатившийся по тихой аллее. Кровь застыла у Изабель в жилах. Она почувствовала, что превращается в глыбу льда. Она больше ничего не ощущала. Притворившись невозмутимой, она отодвинулась от Жака, который уже не пытался ее удерживать.

– Прошу, принесите мне накидку. Я буду ждать вас у бассейна.

Сидя в темной комнате, Изабель услышала, как хлопнула входная дверь. Шарлотта, дремавшая у нее на коленях, подняла головку, когда она перестала ее почесывать. Пьер сделал несколько неуверенных шагов. В слабом свете лампы, стоявшей на полке у входа, была видна его тень на двери красного дерева, которую она оставила открытой. Прошло не меньше минуты, прежде чем он решился войти в гостиную. Он остановился в дверном проеме и прислонился к наличнику. Лицо его скрывала темнота, поэтому Изабель не знала, выражает ли оно раскаяние или раздражение.

– Жак сказал, что вам стало дурно.

– Да. – В ее голосе прозвучал неприкрытый холод.

– И он отвез вас домой?

– Да.

– Он не позволил себе лишнего?

В тоне Пьера проскользнуло беспокойство. Она промолчала. В душе ее нарастал гнев. Да как он смеет?

– Изабель! Он не позволил себе лишнего?

Молодая женщина встала и, прижимая котенка к груди, подошла к мужу. Вперив в него исполненный злости и презрения взгляд, воскликнула:

– Конечно нет! В отличие от вас!

Его дыхание участилось, но он не шевельнулся и ничего не сказал.

– Мы заключили сделку, я знаю, – продолжала Изабель, – но если память мне не изменяет, я просила вас соблюдать приличия.

Пьер отвернулся, и луч света упал на его лицо. Ему было стыдно, и он поспешил закрыть лицо руками. Он заставил ждать себя не меньше часа, и у Изабель было время все обдумать. Но принять решение оказалось куда сложнее, чем она предполагала. Она могла потребовать жить раздельно, могла разлучить его с сыном, как когда-то пригрозила. Однако молодая женщина прекрасно понимала, что больше всего от этой разлуки будет страдать именно сын. А это – последнее, чего она желала. Они с Пьером и так спят в разных комнатах, и она не видела смысла в том, чтобы заставлять мужа страдать сильнее. Излишне было бы отрицать, что в том, что происходит, есть часть ее вины.

– Я не стану просить вас простить меня за то, что я сам себе простить не могу, Изабель. Я вас люблю. Люблю вопреки вашей холодности и мукам, которым вы меня подвергаете. Я вас люблю и буду любить всегда. Но, даже зная это, вы не можете ожидать, что я стану удовлетворять мое влечение к вам, как это делают молодые монахи в своих кельях! Сегодня я проявил неосторожность, но это – мое единственное прегрешение, и только вы и Жак об этом знаете…

Изабель опустила извивающегося котенка на пол. Она молчала. Повернувшись к Пьеру, она невольно перевела взгляд на дверь его кабинета, видневшуюся в другом конце коридора.

– Сегодня мсье Гийо искал контракт торговца мехами, ван дер Меера, – обронила она.

Нотариус кивнул.

– Да, я знаю. Он говорил, что вы помогали ему искать.

Снова тишина… Через какое-то время Пьер пожал плечами и направился к кабинету. Изабель последовала за мужем. В комнате приятно пахло табаком, чернилами и бумагой. Этот букет запахов напоминал Изабель кабинет отца, в котором она всегда чувствовала себя спокойной и защищенной. Однако сегодня ночью ею владело совсем иное чувство – бесконечная тоска.

Пьер зажег свечу и взял со стола, на котором царил безукоризненный порядок, большой конверт. Грубая бумага захрустела в его пальцах. Было видно, что он колеблется. Изабель почувствовала, как по спине пробежал холодок, в то время как ноги у нее вдруг стали ватными.

– Присядьте, Изабель.

Она послушно опустилась в маленькое кресло в английском стиле, в котором обычно сидели клиенты. Взвесив конверт в руке, Пьер наконец посмотрел на жену и стоически выдержал ее испытующий взор.

– Жак сообщил вам о… о прискорбном событии?

Грудь у Изабель стеснилась до такой степени, что она не могла ответить.

– Да, он говорил с вами об этом, он это подтвердил. Еще он сказал, что сожалеет о том, что расстроил вас. Он думал, вы уже знаете. Что ж, полагаю, было бы правильнее с моей стороны поставить вас в известность немедленно, но я решил этого не делать, ведь вам предстояло провести приятный вечер в гостях. Я не хотел вас огорчать.

Изабель не без сарказма отметила про себя, что сегодня вечером муж и вправду был воплощением деликатности.

– Возьмите!

Он протянул ей конверт. Но она не осмелилась его принять, прикоснуться к нему, как если бы это означало похоронить Александера, перевести его окончательно в ранг воспоминаний. Видя, что она неподвижна, словно изваяние, Пьер сам вскрыл конверт и выложил его содержимое на стол. У Изабель перехватило дыхание. Это был шок. У нее перед глазами блестел ее собственный нательный крестик и нож Александера с резной деревянной рукоятью.

– Нет! Господи, нет!

Пальцы ее дрожали так сильно, что ей стоило больших усилий взять со стола крестик на кожаном шнурке. Она поднесла его к своему сердцу. Пьер опустил глаза, охваченный невыразимой грустью. Он понял, что любовь, которую питала Изабель к этому шотландцу, не угаснет и после его смерти, и с этим ничего не поделать.

Она задыхалась, хватала ртом воздух, в то время как слезы заливали искаженное душевной мукой лицо. Протяжный стон поднялся в ней, заполнил легкие так, что они готовы были разорваться, и, наконец, вырвался из пересохшего рта. Опустошенная, она упала на колени на пол. Ее тело сотрясалось от рыданий.

– Изабель, идемте! Прошу вас!

Пьер обнял ее, помогая подняться.

От запаха коньяка ее едва не стошнило, но она все же согласилась сделать глоток. Потом Пьер проводил ее по лестнице наверх, в спальню. Какое-то время он не решался дотронуться до шнурка на корсаже, но Луизетта и Мари давно спят, поэтому ему пришлось помочь ей раздеться. Он прикасался к ней так деликатно, словно она была фарфоровой фигуркой, растрескавшейся, но от этого не менее драгоценной. Надев на нее ночную рубашку, он помог ей лечь, укрыл одеялом, нежно погладил по щеке и вышел.

Оставшись в одиночестве, Изабель долго плакала, прижимая крестик к губам. Потом, совершенно измотанная, она забылась тяжелым сном.

Ее голова перекатывалась из стороны в сторону. Индейцы преследовали ее, настигали. При виде занесенного над нею томагавка она закричала и… открыла глаза. Мокрая от пота, едва переводя дух от пережитого ужаса, Изабель вцепилась в одеяло и обвела взглядом темную комнату. Ни дикарей, ни томагавков… Ощущение реальности вернулось, а вместе с ним и воспоминания о прошедшем вечере. И это был страшный удар, заставивший пожалеть о том, что томагавки ей только приснились. Дрожащей рукой она стала искать крестик, который выронила во сне. Не найдя его, она соскочила с кровати, ударилась ногой о табурет и вскрикнула.

Дверь распахнулась. Увидев жену в состоянии лихорадочного возбуждения, Пьер бросился к ней.

– Его нет! Я не могу его найти!

Сначала он не понял, что происходит, подумал, что она еще не до конца проснулась. Потом, глядя, как она копается в одеяле, он понял, что она ищет.

– Погодите! Успокойтесь! Я помогу вам его найти! Присядьте, вот так… Смотрите, вот он! Упал между кроватью и столиком!

Сердце Изабель все еще билось как безумное, когда она схватила крестик и поцеловала его.

– Хотите, я надену его вам на шею?

Как дитя, она ответила медленным кивком. Ему пришлось силой разжать ее пальцы, чтобы взять украшение. Металл скользнул по горячей коже и лег в ложбинку меж грудей, возле самого сердца.

– Спасибо! – прошептала она с благодарностью.

Глядя на нежную шею жены, Пьер подумал, что этот Александер всегда будет между ними, словно тень, и ему придется с этим смириться. Его молчание, исполненное сожалений, затянулось. Через время Изабель шевельнулась и подтянула колени к подбородку. Она выглядела более спокойной. Шорох одеял отвлек Пьера от мрачных мыслей. Он с грустью заглянул в прекрасные глаза, которые смотрели на него.