Карнавал Флетча - Грегори МакДональд

Когда они проходили мимо маленького дома, беззубая лысая старуха, сидевшая в кресле-качалке, уставилась на Флетча и выкрикнула: «Жаниу! Жаниу Баррету!»

Она попыталась выбраться из кресла, но упала назад.

Флетч не сбавил шага.

Они повернули за угол довольно-таки большого розового здания и метрах в тридцати от себя Флетч увидел юного Жаниу Баррету. Тот повернулся и заспешил на деревянной ноге, несомненно, чтобы сообщить родным о визите Флетча.

Дом семьи Баррету находился невысоко по склону.

Идалина Баррету ждала его в дверях, уперев руки в бедра. Жаниу и другие маленькие дети высыпали на улицу. Ее глаза сузились, когда она заметила Марилию.

— Добрый день, — поздоровалась Марилия. Представилась. Объяснила, что они пришли для того, чтобы услышать историю Жаниу Баррету и узнать, что же произошло сорок семь лет назад.

Старуха ткнула пальцем во Флетча и что-то спросила.

— Она хочет знать, — перевела Марилия, — скажете ли вы ей, почему вас убили и кто это сделал.

В голосе Марилии не слышалось ни юмора, ни иронии.

Одуревший от недосыпа, с кружащейся от яркого солнца головой, окруженный толпой что-то шепчущих оборванцев, Флетч покачал головой.

— Я ничего не знаю.

Идалина Баррету пригласила Флетча и Марилию в дом, а малышню отправила за родственниками.

Внутреннее пространство дома составляла одна комната, защищенная от непогоды стенами из досок разнообразных размеров и формы, прикрытых жестяной крышей.

Сухой, недавно подметенный земляной пол. Сверкающие чистотой тарелки, чашки, стаканы, кастрюли рядом с раковиной. Круглый полированный стол в центре комнаты. Вышитая салфетка, на ней — вазочка с цветами. Рядом колдовская кукла, калунга. Вдоль стен — стулья, стулья, стулья. На одной стене, по обе стороны полочки с транзисторным радиоприемником, вырезанные из журналов изображения Иисуса и Папы.

У дома густела толпа.

— Идалина хочет знать, будете ли вы пить кофе? — спросила Марилия.

— Да. Поблагодарите ее.

Идалина махнула рукой и стайка детей выбежала на улицу.

Потом она села в кресло с высокой спинкой и широкими подлокотниками. Поправила подол длинного белого платья.

Взмахом руки показала, что Марилия и Флетч могут сесть, где им больше нравится.

Флетч выбрал себе табуретку.

Пока они ждали, дети принесли им по чашке крепкого, очень сладкого кофе.

В комнату потянулись взрослые, четыре женщины, двое мужчин. Их представляли Флетчу, как детей и внуков Идалины. Флетч вставал, чтобы поздороваться с каждым, но имен не запоминал.

Они смотрели на него круглыми глазами, затаив дыхание. А потом рассаживались вдоль стен.

Наконец, появился тот, кого, похоже, все ждали: мужчина лет пятидесяти пяти, без рубашки, в черных шортах и сандалиях. Аккуратно подстриженный.

— Я говорю по-английски, — он пожал руку Флетчу. — Я — Жаниу Баррету Филью. Я много лет проработал официантом, на Копакабана, — он всмотрелся в глаза Флетча. Затем добавил. — Я — твой сын, — он притянул Флетча к себе, крепко обнял. — Мы так рады, что ты вернулся.

ГЛАВА 23

— Насколько смогу, я буду говорить по-английски, — Жаниу Баррету Филью улыбнулся. — По словам мамы, ты хочешь, чтобы я рассказал о том, что произошло.

— Да, пожалуйста, — кивнул Флетч.

— Если это поможет тебе назвать нам имя убийцы…

Баррету Филью сидел в кресле у задней стены. Идалина, как герцогиня, у боковой. Флетч и Марилия — напротив хозяйки дома.

Взрослые заняли остальные стулья. Четверо стояли у двери. Дети устроились на полу. В окна заглядывали лица слушателей. Улицу перед домом запрудила толпа.

Замолкли все радиоприемники и телевизоры. Лишь барабаны по-прежнему выбивали самбу. Репетиции не прекращались ни на миг.

Жаниу Баррету Филью начал рассказ. Поминутно Идалина и другие взрослые, как сидевшие на стульях, так и стоящие у окон, перебивали его, поправляли, напоминали о каких-то нюансах. Марилия помогала переводить там, где Баррету Филью не мог подобрать нужных слов.

В комнате становилось все жарче, воздух тяжелел, а Флетч жадно вслушивался в каждое слово, чтобы ничего не упустить при последующем анализе.

— История моего отца не имеет завершения, — начал Жаниу Баррету Филью. — И даже после стольких лет моя мать хочет знать, что же произошло.

Мой отец, Жаниу Баррету, был красивый мужчина, светловолосый, светлокожий, хорошо сложенный. Утверждают, что он был лучшим танцором фавелы, а может, и всего Рио-де-Жанейро. По крайней мере, люди до сих пор помнят его мастерство. Иногда, обслуживая молодых мужчин из Северной Америки, а раз или два из Чили или Аргентины, в отелях Копакабана, я думал о нем, таком, как мне его описывали, светлокожем блондине, беспечно, словно богач, взирающем на тяготы жизни.

Говорят, он приехал из Сан-Паулу, возможно, потомок одного из тех североамериканцев-южан, что появились там в конце вашей Гражданской войны. Они хотели сохранить привычный жизненный уклад, с плантациями и рабами. Таких было немало, но красота и соблазнительность наших женщин не позволили им выполнить задуманное. Скоро они стали частью бразильской нации, а их дети с примесью негритянской и индейской крови не смогли держать в рабстве своих братьев и сестер.

Но ты был светлокож, светловолос и пришел в фавелу Сантус Лима, как долгожданная гроза в разгаре лета, рассыпая всюду свои молнии. Почему пришел сюда, ты, возможно, скажешь нам сам.

Тебе было четырнадцать или пятнадцать лет, когда ты появился в фавеле, энергичный, улыбающийся, смеющийся. Тебя видели то здесь, то там, везде одновременно. И скоро все только говорили, что о тебе: «Где Жаниу?», «Чем сейчас занят Жаниу?», «Вы слышали, что учудил Жаниу прошлой ночью?» Когда брюки продажного полицейского оказались на голове статуи святого Франциска, когда новый велосипед владельца продуктового магазинчика нашли в борделе, когда вокруг дома, построенного верующими для сурового североамериканского миссионера, соорудили заборчик из дерьма, все знали, что это сделал ты, все смеялись вместе с тобой и ерошили твои светлые волосы.

Престиж каждой девушки, с которой ты переспал, немедленно поднимался. Я полагаю, некоторые девицы лгали, утверждая, что спали с тобой, потому что мне представляется невероятным, что один юноша мог поднять престиж стольких девушек. В моей молодости от меня, твоего законного сына, также ждали многого. И, проходя по улице, мне приходилось остерегаться не только девушек, но и их матерей. Однако, надо признать, что в фавеле Сантус Лима светлокожих гораздо больше, чем в любой другой фавеле Рио-де-Жанейро.

Разумеется, у тебя появились приятели, трое или четверо, двое из них — братья Идалины. Дни вы вместе проводили на берегу, возились на песке, плавали, играли в футбол, по ночам пили, танцевали, играли в карты и поднимали престиж девушкам.

Отец Идалины был очень уважаемым человеком. Работал он кондуктором троллейбуса, но все свободные часы отдавал тому, чтобы выучиться на бухгалтера. Бухгалтером его нигде не брали, но он не отчаивался и продолжал упорно заниматься. И очень надеялся, что если не он, то хотя бы один из сыновей реализует его мечту.

Он не разделял всеобщего восхищения Жаниу Баррету. Ему казалось, что ты сбиваешь его сыновей с пути истинного, толкаешь к жизни, для которой они не созданы, не даешь им даже задуматься о достоинствах профессии бухгалтера.

Через людей, которых он знал по школе самбы, ему удалось получить для сыновей работу на рыбацкой лодке. Но старики, владельцы лодки, поставили условие, весьма неприятное для Фернанду — его сыновей они наймут только в компании с Жаниу Баррету. То ли они полагали, что моим дядьям не обойтись без твоего руководства и головы, несмотря на то, что ты приехал из глубинки, ничего не знал о море, то ли хотели, чтобы ты хотя бы часть времени проводил вне фавелы, уменьшив тем самым число твоих проделок и количество зачатых тобой детей. Так или иначе, они выставили такое условие, и Фернанду, если он хотел получить работу для сыновей, не оставалось ничего другого, как согласиться.

Ты вышел в море на рыбачьей лодке вместе с братьями Гомес, и скоро пошли разговоры о дохлой рыбине длиной пять футов, подложенной в постель к самому педантичному холостяку фавелы, когда тот спал (печально, конечно, что с той ночи он уже не мог ни спать в своей постели, ни есть рыбу), о гонке рыбачьих лодок, когда твой соперник, старше по возрасту, так хотел выиграть, что врезался в пристань под всеми парусами.

Фернанду смиренно воспринимал все твои выходки. По крайней мере, его сыновья имели работу, а тяжелая работа лучше всяких других доводов могла подтолкнуть их к мысли о том, что быть бухгалтером куда как лучше. Но он озверел, когда ты начал захаживать к его дочери Идалине, любезничать с ней через окно, рассыпать на крыше цветы, украденные с кладбища.