Навеки твой - Гюннар Столесен

Я решил думать о чем-нибудь приятном. Я подумал о Сольвейг Мангер. Чем она сейчас занимается? Сидит в освещенной комнате с книгой на коленях, протянув ноги на стул, и глядит прямо перед собой? А ее муж, наверное, сидит на другом стуле с новой биографией Хемингуэя в руках? А может, у стены стоит телевизор, а они сидят, освещенные светом экрана, и смотрят на чью-то чужую жизнь, проходящую перед ними? Теперь они не одни. Они больше никогда не будут одни. В комнате с ними всегда будет еще один человек – человек, который умер.

Да, ничего веселенького я не вспомнил.

Пригнувшись, из домика вышел Хамре. Он мрачно посмотрел на меня, лучше сказать, сквозь меня и проговорил:

– Они почему-то всегда не слишком красивы.

Никто не ответил.

Один за другим из домика выходили полицейские. Все были потрясены и молчали. Так обычно бывает сначала. Никто не знает, что сказать, никому не хочется делать то, что необходимо.

Хамре посмотрел на меня.

– Ты ничего не трогал? – безразличным тоном спросил он. – Все осталось как было?

– Да. Там не было никакого оружия, – кивнул я.

– Вот именно. И ты никого не заметил, когда поднимался сюда?

– Нет, ни единой живой души.

– Пожалуйста, прибереги свой юмор для другого Раза, Веум.

– А это вовсе не…

– Да, да, да, – махнул он рукой. – А зачем ты, собственно, сюда пришел?

– Я хотел поговорить с ним, – кивнул я в сторону домика.

– О чем?

Я сделал шаг вперед.

– Посмотри на мое лицо. Оно никогда не отличалось особой привлекательностью, но ты, наверное, заметил, что с ним что-то случилось с тех пор, как мы виделись в последний раз?

– Это неизбежно. Я хочу сказать, что этого нельзя не заметить.

– Это было неизбежно для Джокера и его компании – я хочу сказать, повстречаться со мной.

Пауза.

Внизу на дороге остановились еще два автомобиля, и еще несколько человек направилось сюда через лес.

Четверо полицейских смотрели на меня.

– Ты сказал, что ему и тебе кое о чем надо было поговорить, что-то обсудить? – спросил Хамре.

– Да, но я…

– Не делай из нас идиотов, Веум, – перебил Хамре. – Мы знаем, что не ты его убил. Мы ведь не считаем тебя идиотом.

– Ты, Веум, известен как человек, который не убивает, но может ударить так, что человек теряет сознание, – сказал один из полицейских.

Я повернулся к нему и стал внимательно его разглядывать. Я никогда не видел его раньше, а то я бы его запомнил. Лицо его было покрыто веснушками горчичного цвета, а волосы, торчавшие под фуражкой, имели тот особый желто-рыжий оттенок, который напоминает выжженную солнцем траву.

– Я не понял, как твоя фамилия, – сказал я.

– Исаксен, – ответил он, – Педер…

Этот голос лучше всего было сразу позабыть, как последнюю фразу из плохой книги.

– Хватит вам, – сказал Хамре с раздражением и отошел к вновь прибывшим.

Я стоял и поглядывал на Педера Исаксена. Он тоже смотрел на меня жесткими глазами. Еще один из тех, кто не любит меня. Добро пожаловать! Набирается целый клуб. Ты не будешь чувствовать себя одиноко, Исаксен.

Я повернулся и сказал в спину Хамре:

– Я вам тут еще нужен?

Хамре повернулся с полураскрытым ртом и поднял палец к моему лицу.

– Ты останешься здесь, Веум. Ты не сдвинешься ни на метр. И не произнесешь ни одного слова.– – И он снова отвернулся.

Я ничего не ответил. Подошел к дереву, спиной привалился к стволу, достал мятный леденец и постарался выглядеть человеком, потерявшим интерес к жизни.

48

Через некоторое время подошло еще несколько полицейских, и уже не было оснований жаловаться на отсутствие активности. Люди приходили, становились в дверном проеме, заглядывали внутрь и потом распрямлялись с застывшими лицами. Кое-кто исчезал внутри домика, задерживался там на несколько минут и выходил. Что они делали там внутри, я мог только догадываться и фантазировать. Но когда мне скучно, моя фантазия, к сожалению, становится довольно грязной.

Никто со мной не разговаривал. Я стал как бы частью дерева, у которого стоял. Один раз Хамре появился из проема, озабоченно поглядел мимо меня на жилые дома и сказал своим коллегам:

– Нам придется очень многих допросить.

Пока я так стоял, я попробовал представить, как все это произошло. Наверное, у Джокера была здесь назначена с кем-то встреча. Они вошли внутрь, чтобы побеседовать. Потом поспорили о чем-то, и кто-нибудь из них выхватил нож. Это мог сделать либо Джокер, либо тот, кто с ним был. Из-за этого ножа они и подрались, и Джокер оказался побежденным.

Как легко все получилось. Но это было лишь предположение, поскольку я не мог ничего знать о том, кто был здесь с Джокером. Я не знал и того, имело ли это убийство какую-то связь со смертью Юнаса Андресена.

Существовал один человек, с которым я хотел бы поговорить до того, как это сделает Якоб Э. Хамре.

Но Якоб Э. Хамре сказал, чтобы я ждал здесь и не двигался. Однако он же сказал, чтобы я не произносил ни слова, так что, может, он не заметит, если я исчезну. В первый момент хотя бы.

В том, что он вообще это заметит, я не сомневался. Единственным аргументом моей защиты могло быть только одно: я должен был найти убийцу.

Я стоял и следил глазами за полицейскими. Скоро Хамре должен был освободиться и отдать место преступления в распоряжение технических работников, с тем чтобы заняться самим следствием – всей этой рутиной с бесконечными допросами.

Полицейские уже истоптали затейливым узором всю землю вокруг домика. Они стояли теперь маленькими группками и разговаривали. Никто на меня не смотрел.

Я пошевелился, сделал шаг от ствола и вернулся, став рядом с деревом. За деревом росли кусты с промежутком в одну-две ладони друг от друга. Если удастся прошмыгнуть между ними, то меня очень скоро скроет темнота.

Я оперся плечом о дерево и начал медленно двигаться вокруг ствола, чтобы спрятаться за ним.

Хамре вышел из домика. Он постоял в дверном проеме, и я заметил, что он бросил взгляд в мою сторону, а я притворился, будто не вижу его. Краем глаза я следил, как он рукой подзывает к себе кого-то из технических работников. Он сказал ему что-то и вместе с ним исчез в домике.

Я скользнул за дерево, боком пробрался сквозь кусты, быстро и неслышно прошел 10 – 15 метров и прибавил шагу.

Затаив дыхание от напряжения, я ждал, что меня кто-то окликнет. Но никто не крикнул. Я еще поднажал. Ветви деревьев хлестали мне в лицо, веточки хрустели под ногами. Но никто не звал меня.

Уже на асфальте внизу я сбавил скорость и сделал вид, будто я случайный прохожий. Но я сам чувствовал, что у меня неестественная походка и учащенное дыхание, так что вряд ли меня можно было принять за человека, совершающего ежевечерние прогулки в одиночестве.

Я быстро подошел к домам-башням. Вошел в нужный мне подъезд и, никого не встретив, направился к лифту. Я нажал кнопку двенадцатого этажа. Лифт двинулся вверх. Как чайка, взмывал он от этажа к этажу: первый, второй, третий… Я думал о Венке Андресен: точно так же и она стояла в лифте, только в другом доме. Четвертый, пятый, шестой. Юнас Андресен тоже ездил в таком лифте, когда жил здесь, до тех пор пока перед ним не захлопнулись двери всех лифтов. Седьмой, восьмой, девятый… Я подумал о Сольвейг Мангер. Я размышлял, бывала ли она когда-нибудь в лифте, похожем на этот. Но я не додумал эту мысль до конца, потому что между девятым и десятым этажами лифт остановился и сразу погас свет. Стало совсем темно.

Но страшнее всего было не то, что лифт остановился, и не то, что стало темно. Самым страшным было то, что примерно через минуту после того, как остановился лифт и погас свет, кабина начала снова двигаться, не равномерно, как прежде, а рывками. Казалось, что кто-то забрался в машинное отделение и при помощи ручной лебедки, которой пользуются, когда нет тока, медленно, но верно подтаскивал меня к себе. Кто-то неизвестный, кто уже однажды убил.

49

Когда застреваешь в лифте и выключается свет, становится по-настоящему темно. Над тобой нет неба, нет бледных звезд, нет луны за горизонтом, создающей иллюзию светлого неба. Нет хотя бы отдаленного электрического освещения, ни четырехугольного окошечка, к которому хочется прильнуть, ни туристского костра в долине. Нет ничего. Ты – в центре тьмы, и если ты вытянешь руку вперед, то почувствуешь, что тьма эта твердая и металлическая и она плотно-плотно окружает тебя.

Если ты заперт в лифте, но свет горит, у тебя есть хоть какая-то уверенность, он светит тебе и приносит утешение. Но когда ты заперт в лифте и кругом темно, уверенность пропадает. Тебе кажется, что лифт, как живое существо, сжимается вокруг тебя и что ты будешь раздавлен лифтом – это лишь вопрос времени.

В первую минуту, когда лифт остановился, я почувствовал страх – откровенный, ничем не прикрытый страх. Это был такой страх, который крепко в тебя вцепляется и заставляет дрожать: без смысла и цели, без начала и конца. Он забирается куда-то под диафрагму, в желудок, в сердце и подкатывает к горлу. Стало трудно дышать, пересохло во рту, в ушах зашумело. Я был вынужден прислониться к стене, которая, к счастью, нашлась в темноте. Если бы я мог хоть что-нибудь видеть, то все поплыло бы у меня перед глазами. Однако темнота была настолько компактной, что в ней не нашлось места даже для головокружения. Ведь для того, чтобы что-то поплыло перед глазами, нужно, чтобы оно сперва было устойчивым.