Кольцо Гекаты - Наталья Солнцева

Мама имела некоторый литературный талант, отчасти передавшийся и мне. Она писала научные статьи в толстые и важные журналы. По вечерам, когда отец, уставший за день на работе, спал, она сидела в кабинете за столом и стучала на старой немецкой печатной машинке. На столе горела лампа с кремовым абажуром, мягко освещая мамин силуэт. Такой она мне и запомнилась – гладко причесанная, со склоненной головой, с ажурной шалью на плечах.

Мама и тетя Лавиния не могли на меня налюбоваться, баловали. Надо сказать, я был действительно прелестным ребенком – живой, румяный, голубоглазый, с кудрявыми шелковистыми волосами. Принц! Настоящий маленький властелин в ограниченном стенами профессорской квартиры семейном мирке. Я привык к поклонению, любви, обожанию и считал, что в полной мере всего этого заслуживаю. А поскольку я был мальчиком, то мне полагались внимание, забота и восхищение девочек и женщин.

Поначалу так и было. Все женщины, окружавшие меня, дарили мне свою любовь – мама, тетя Лавиния, учительница музыки Инна Викторовна, которая приходила к нам домой давать мне уроки игры на скрипке, сердобольные соседки, приятельницы родителей и их ухоженные дочки. А потом…

Впрочем, не буду забегать вперед.

Я рос послушным и воспитанным ребенком. У меня были многие способности – к музыке, литературе, иностранным языкам, – но они странным образом рассеивались по мере того, как я взрослел. Я научился читать в четыре года, к пяти неплохо пиликал на скрипке, в шесть сочинял наивные, длинные стихотворения о елках, засыпанных снегом, кремлевских башнях и любви к Родине.

Когда мне исполнилось семь лет, мама, папа и тетя Лавиния торжественно отвели меня в первый класс. Я тоже радовался, думая, что теперь обрету новых поклонников моей незаурядной внешности и талантов. Не знаю, как это получилось, но только учеником я оказался самым обыкновенным. Школьная учительница писала в мой дневник подробные послания для родителей, чтобы они «обратили внимание», «оказали помощь» и «приняли меры». В конце концов учеба наладилась, но я понял, что ни одноклассники, ни учителя не в состоянии оценить мои способности. Они просто зеленели от зависти и не пропускали ни одной возможности показать мне, насколько я глуп, ленив и избалован. Разве можно простить такое?

Тетя Лавиния была намного старше мамы и умерла когда я перешел в шестой класс. До этого я никогда не видел покойников и очень боялся. Но тетя Лавиния в гробу произвела на меня совсем иное впечатление, чем я ожидал. Она лежала такая бледная, неподвижная и спокойная, какая-то помолодевшая, с разгладившимися морщинами, и напоминала Офелию. Я сказал об этом отцу, но он только нахмурил брови и подозрительно уставился на меня.

– Софьюшка, – обратился он к заплаканной матери, – мальчик перенервничал. Дай ему успокоительного!

После похорон в нашей семье произошло знаменательное событие. Папе предложили заведовать кафедрой медицинского института в Ленинграде, и мы начали собираться, укладывать вещи. Квартиру на Алексея Толстого решили не продавать. Кто его знает, как там пойдут дела в северной столице? Так хоть будет куда вернуться.

В Ленинграде папу встретили с уважением, предложили служебную жилплощадь. Родители обрадовались. Квартирка была маленькая, всего из двух комнат, но со всеми удобствами и отдельной кухней. Обитал в ней, в основном, я. Папа пропадал на кафедре, мама в издательстве, куда она устроилась, а я был предоставлен сам себе. Лето кончалось, и мне предстояло идти в восьмой класс новой школы. Как меня встретят незнакомые ребята и учителя? Я думал об этом, гуляя по старому заросшему скверу. В листве уже появилось первое осеннее золото, розовели плоды шиповника.

Первое сентября выдалось солнечным и прозрачным. Теплый ветерок трепал банты первоклассниц, пионерские галстуки и тяжелое школьное знамя из алого шелка, с желтой бахромой по краям. В тот суматошный и немного тревожный день я и увидел Ее. Не то чтобы я мечтал об этом или стремился к этому – я просто знал, что Принц должен встретить свою Принцессу, и по-другому быть не может.

С того мгновения, как я понял, что эта девушка – избранница моего сердца, я не сводил с нее глаз. Ее светлые волосы спускались до талии, а глаза сияли, как два синих сапфира. Она училась в восьмом «в», как и я. Сама судьба распорядилась, чтобы мы оказались рядом.

Мой первый день в новой школе был похож на волшебный сон. Вернувшись домой, я чуть не плакал из-за того, что не смогу видеть Ее, любоваться ее стройной фигурой, нежной улыбкой. Правда, несмотря на все старания, моя Принцесса ни разу не обратила свой взгляд в мою сторону. Это оттого, что она еще не знает меня, не догадывается о моей любви к ней, решил я и принялся строить планы, каким образом мне лучше всего привлечь ее внимание. Слезы душили меня, я не мог заснуть, постель казалась горячей, как огонь. Я встал и распахнул окно. Из синей темноты на меня хлынула прохлада осенней ночи, полная тревожных звуков. Я схватил ручку, тетрадный листок и прямо на подоконнике, залитом луной, написал восторженное любовное стихотворение. Слова лились из моего сердца без всякого труда, рифмы складывались сами… О, какая то была дивная, чудная ночь! Воспоминания о ней до сих пор согревают мою душу!

Едва дождавшись утра, я побежал в школу. Дворники шаркали метлами по усыпанному листвой асфальту. В холодном утреннем воздухе стоял запах бензина и мокрой пыли.

– Ты чего так рано? – недовольно заворчала уборщица, впуская меня в темный и гулкий школьный вестибюль.

– Соскучился! – важно ответил я, вытирая ноги о постеленную у дверей мокрую тряпку.

– Ну, давай… – неопределенно пробормотала она, глядя, как я поднимаюсь по лестнице на второй этаж. – Гляди, не озоруй только! У нас директор страсть какой строгий.

То ожидание, когда придет Она, до сих пор самое сладостное воспоминание моей жизни. Я мысленно представлял, как увижу Ее, подойду и с легким поклоном вручу мое любовное признание…

– Ты чего не спишь?

Артем вздрогнул и поднял голову. На пороге кухни стояла сонная Динара, удивленно глядя на него.

– Да вот, мемуары читаю.

– Мемуары?… – Спросонья она ничего не могла понять. – Знаешь, который час?

– Догадываюсь.

Артем потянулся, взглянул на часы – третий час ночи. Динара села рядом, сложила на коленях руки, вздохнула.

– Дети плохо спят, ворочаются, стонут…

– Температура есть?

– Вроде есть, небольшая.

– Ничего, – он обнял ее за плечи, – маленькие дети иногда болеют. Это пройдет.

– Что это?

Листы, исписанные красивым, аккуратным почерком, показались ей знакомыми.

– Старая история.

Артему не хотелось тревожить жену, говорить о том, что призраки прошлого вновь появились в их жизни.

– Помнишь господина Вольфа? – вдруг, ни с того ни с сего, спросила Динара.

– Еще бы! – улыбнулся Артем. – Дуэль в подворотне. Такое не забывается. А почему ты заговорила об этом?

– Не знаю, – она зябко повела плечами. – Как ты думаешь, где он сейчас?

– Вольф? В Москве.

– Ты уверен?

– Разумеется, дорогая. Я проверяю время от времени. Милейший Карл Фридрихович проживает в Москве, имеет обширную частную практику, от клиентов нет отбоя. Тебя что-то беспокоит в связи с Вольфом?

– Понимаешь, мне не нравится наш новый сосед…

– Кто? Фарид? Ну, он-то тебе чем не угодил? Мужик долго жил в глухомани, разговаривал в основном с медведями, политесу не обучен. Только и всего!

– Нет, ты не понял. Фарид ни при чем. Мне не нравится профессор Рубен.

– Альвиан Николаевич? – удивился Артем. – Бога ради, в чем дело? Человек занимается наукой, историей, по-моему, преподает… Что ты видишь в этом плохого?

– Ничего, но… он чем-то напоминает Вольфа. Тебе не кажется?

Господин Пономарев задумался. События давно минувших дней упорно и с разных сторон лезли в сегодняшнюю реальность.

После убийства Изабеллы Юрьевны ее квартира долго стояла пустая. Дурные слухи отпугивали покупателей, и престарелые родители госпожи Буланиной совсем было потеряли надежду. И вот три года спустя квартиру приобрел профессор Рубен, одинокий мужчина лет шестидесяти. Альвиан Николаевич оказался интеллигентом старой закалки. Всю свою жизнь он посвятил одной страсти – Истории. Непрерывные разъезды по «святым местам», как он называл археологические раскопки или остатки древних городов, сделали его жизнь длинным, беспокойным кочевьем, так что семьей обзавестись не получилось.

Профессор приехал в Петербург из Прибалтики, где преподавал историю, писал книги по этому предмету и приобрел некоторую скандальную известность, потому что по-новому освещал давние события и по-своему истолковывал факты. Студенты побаивались его строгости, но любили за стремление профессора относиться к истории не как к застывшей, незыблемой догме, а творчески, обращая внимание на незначительные несовпадения, делая выводы, не всегда совпадающие с официальной версией. История в устах Альвиана Николаевича становилась из скучной и неинтересной науки превращалась в сенсационное открытие или захватывающий детектив.