Нерасказанное - Ritter Ka

С каждой. Бесполезно дело.

Чем хуже, больнее будет ей, тем легче мне.

Но забвение длится только мгновение. Дальше все по кругу.

Худые, толстые, юные, старшие – мне все равно.

Эта сегодняшняя, служанка. Лосые бедра, полная грудь, темные волосы, как у меня.

Кончил. Вытер. Она смотрит. Говорю: сама же пришла.

Вот твоя зарплата в месяц. Убирай. Это равноправие.

Она мне тело – я ей деньги. Не моя беда думать, ей ли что-то не так.

Откинутая в углу книга развернута на полу. "Кобзарь".

Снова эти буквы.

Закладка – вышивка. Открыл:

…Повеет ветер с Холодного Яра...

Что в этой глупой поповской голове мне неизвестно.

Я закрывал глаза и видел его лицо.

Когда пил — пил его прикосновение. Когда рвал — рвал его имя.

Имя у него действительно мерзкое. Не наше. Чужое.

Хочу прорваться сквозь камень его мыслей.

Хочу его сны. Его ужасы. Его сомнения.

Хотя нет. Он, вероятно, не сомневается.

Я всегда вижу людей. А здесь – нет.

Все. Служанка ушла. Грохнула дверью. Иди к чертовой матери!

А я остался. Обнаженный на полу. Уснул, прислонившись к стене, упершись во влажную подушку.

II. ПЕРЧАТКИ

Открыл глаза.

Восходит зимнее солнце.

Полусижу, полулежу на полу, спиной к шершавой стене, прикрытый какой-то тряпкой.

Тело – мешок с грязью.

Должен бы мерзнуть — пол простужает кости, но что-то горит, жжет, обжигает внутренности изнутри.

Мои массивные пальцы беспомощно лежат на коленях.

Смотрю на них и чувствую отвращение.

Они должны записывать мои мысли только где их взять?

Утренний пульс внизу живота, между ног все как всегда.

Закрываю глаза. Отчаянно. Убежать. Потушить стыд и жажду.

Но поздно.

Беззвучно приоткрывается дверь.

Неужели я какой-нибудь девке дал ключ?

Плохо вижу после вчерашнего. Размытая тень падает на меня.

Упираюсь взглядом в черные высокие сапоги. Прямо возле меня.

Поднимаю чугунную голову.

Симон стоит надо мной.

Не узнать. Светлые волосы зачесаны назад. Темно-синее приталенное пальто, как с картинки, с мехом на воротнике.

Руки. Черные кожаные перчатки. Пальцы туго обтянутые строченными по коже швами.

Между рукавами и черной кожей белеют запястья.

Он никуда не торопится.

В левой руке держит письмо развернутое — то самое, от Горького, лежало на креденсе.

“...Наконец-то, Володенька, вы согласны писать для всех, на всем понятном языке! В честь такого события повышаем вам гонорар! Не обессудьте! Будете у нас, на Капри — заезжайте!”

Симон медленно поднимает правую руку к губам.

Синие глаза на меня.

Крепко сжимает зубами самый конец среднего пальца.

Резкое движение руки вниз. Выплевывает рукавицу.

Переводит письмо в правую руку.

Белые, тонкие, холеные пальцы. Чистые. Нежные. Бархатные.

Я застыл. Мое тело изменяет мне вторично: пульсация между ног становится невыносимой.

Стыд забивает дыхание.

Он смотрит на письмо.

По мне. На мое возбужденное существо.

Взгляд скользит медленно. Холоден. Неумолим.

И тогда еще медленнее опускается напрысяк.

Коленки разведены.

Фалды шерстяного пальто мягко оседают на паркет.

Сапоги скрипят, словно натянутый нерв.

Лицо напротив моего.

Глаза в глаза.

Все сжимается в одну точку. Пульсирует. Бьет. Рвется.

Я захлинаюсь соромом. Страхом.

И в этой тишине я кончаю.

Как баба, сказал бы мой отец.

И был бы прав.

Ему все равно.

Он встает. Движение плавное, сдержанное.

Когда он выравнивается, вижу: в его глазах сплошной лед.

Чистая. Ровно. Непробиваемая.

Нет гнева. Нет жалости.

Он рвет письмо на куски – спокойно.

Бумага сыпется на пол пеплом.

Стряхивает руки.

Словно сбрасывает с себя чужую гадость. Смотрит сверху на меня.

Пусто.

И говорит сухо:

– Вставай, раб Божий Владимир. Революция началась.

В этих словах нет ни прощения.

Нет приглашения.

Только приговор.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Революция 1905 г. началась 22 января расстрелом мирного шествия (200+ убитых), требовавшего улучшения экономических условий. Возглавил и увел людей выпускник Полтавской семинарии Георгий Гапон.

> ПРИМЕЧАНИЕ 2. Упоминания о неполном образовании С. Петлюры (Полтавская семинария) постоянно встречаются у В. Винниченко. Сам Винниченко также не имел полного образования: был исключен из Киевского университета на 4-м семестре.

> ПРИМЕЧАНИЕ 3. Революция открыла украинцам окно возможностей.

## #6. Опера

Львов. 1905 г. , январь

Большой городской театр

(Сейчас Львовская национальная опера)

I. РАДОСТИ И СТРАДАНИЕ

Пара сезонов от открытия. «Радости и страдания» на фронтоне смотрели вниз, встречая галицкую ярмарку тщеславия.

Партер дышал как огромное тело.

В лифах поднималась грудь, влажная от духоты, кожа дымилась под стальными каркасами. Юбки шелестели, тесно терлись чулки с прошитыми коронками, скользили кружева панталонов. Пари качались, белые сетчатые перчатки ниспадали рябью на локте и фиксировались золотом на запястьях.

Било у носа прямо из двери: женское тело из-под корсетов, соленый мужской мускус, сперма, впитавшаяся во фраки и тщетно глушенная духами. А сверху над всем этим тянулся шлейф резкого анисового абсента.

В фойе проходили парни с шампанским в бокалах «мария-антуанетта» по форме груди обезглавленной королевы. Пена сползала по стеклу, брызги оседали на платьях.

И все это: грудь, волосы, чулки, пот, сперма, пудра, абсент, шампанское, сбивалось вместе, расползалось по ворсовым тротуарам и коридорам, текло по лестнице, словно по венам, вплоть до самых лож.

На бархатном барьере лежала тонкая лорнетка цвета кости. Симон время от времени снимал очки и, прищурившись, смотрел вниз на всю эту буржуазную сволочь. Володя же украдкой поглядывал на него.

Их было только двое в ложе. Той самой, что у сцены, на уровне партера: ты среди всех, но немного выше. Прожекторы висели совсем близко, черные и заряженные, но свет еще не включили. Спектакль не начался. Они ждали.

Симон спокоен и сконцентрирован.

Кот готовит когти к прыжку. Как сейчас справится, решится все.

— Готов созерцать буржуазный разврат? – бросил Симон полуулыбкой. — Tannhäuser Вагнера, между прочим.

Володя свернул пальцы на ножке бокала. Один уже был в нем, другой напрашивался.

– Меня буржуазный театр не интересует. Я создаю новый. Социалистический. С Горьким.

– Mais oui (фр. Ну да), – рассмеялся Симон тихо. – Уже вижу первую афишу.

Володя проглотил воздух.

- Так о чем этот "Тангойзер"?

Симон откинулся на спинку кресла. Тонкие очки сверкнули в полумраке. Манжет, рука, папироса между пальцев пошли вниз.

– О грехе, – безразлично проронил он. — И об искуплении.

И именно в этот момент оркестр ударил первыми аккордами. Зал вздрогнул. Симон выдержал паузу, не спеша, давая музыке развернуться, и только тогда продолжил.

Прищурился. В голосе его появилось чужое, не свое, будто ему самому стало тесно в этой темноте.

– Рыцарь Тангойзер служит Венере. Пылает телом. Оргии в пещерах.

Любовницы.

Любовники.

Выбирай, все для тебя.

Он гуляет так, что черт бы взялся за голову. А потом вдруг хочет обратно. К людям. До чистоты. Возвращается. И поет... о грехе.

Пауза.

Володя сглотнул еще раз. Запах шерстяного костюма Симона сбивал все внимание.

– Его выталкивают, – сказал Симон почти нежно. – Все. Изгнанник. Даже среди изгнанников.

Его голос обволакивал, глотал, ласкал. Володя не выдерживал. Что за проклятая театральщина?

Симон спокойно затянулся. Выпустил дым — медленно, словно продолжая фразу.

– Один только человек молится за него, – продолжил Симон, отведя взгляд вглубь зала. – Прекрасная чистая Святая Эльжбета. Она плачет, пока умирает. Ее смерть – его спасение. Deus ex machina.

Симон прицельно привел свой ледяной взгляд на Володю. Кривая улыбка.